Смерш – 1943 (СИ) - Ларин Павел - Страница 33

— Я… Мы… — начал наш бравый командир. Сбился. Потом нахмурился, взял себя в руки и резко отчеканил, — У нас раненый. Важный. Государственной важности. Нужна операционная.

— Операционная занята, — отрезала Синеглазка. Скомкала полотенце и бросила его в большой металлический таз, стоявший прямо в коридоре. — У меня там лейтенант-танкист. Я его три часа собирала, сейчас шьют.

— Освободить надо бы, — как-то неуверенно высказался Котов. — У меня приказ. Вот, — капитан обернулся, ткнул рукой в сторону Лесника. — Этот человек — диверсант и он вот-вот может умереть. Этого нельзя допустить.

Капитан решительно шагнул к двери «операционной». Синеглазка без малейших сомнений тоже шагнула. В ту же сторону. Перегородила ему путь.

Она была ниже Котова на голову, хрупкая, но при этом смотрела на капитана с такой злостью, будто готова вцепиться ему в лицо. И что-то мне подсказывает, если придется — вцепится.

— Вы глухой? — её голос был ледяным. — Я сказала, занято. Там человека спасают. Он герой, между прочим. Горел в танке, но вытащил свой экипаж. А вы мне предлагаете вышвырнуть его в коридор ради вашего диверсанта?

— Мой диверсант знает такое, что может стоить жизни тысячам! — Котов начал заводиться. Его очевидно раздражал тот факт, что ему, взрослому человеку, капитану, старшему оперуполномоченному, приходится спорить с какой-то девчонкой, — Вы не понимаете, насколько это важно! Я — капитан Котов, СМЕРШ…

— А я — начальник хирургического отделения Скворцова Елена Сергеевна! — перебила Котова Синеглазка, даже бровью не повела. — И здесь, в этих стенах, я главная. Я решаю, кому сейчас в операционной быть, а кому подождать. Вот ваш «важный» диверсант подождет. Вы тоже подождете. Или берите скальпель и оперируйте сами.

Котов открыл рот, чтобы ответить, но слов, видимо, не нашел. Думаю, капитану была непривычна вся эта ситуация.

А вот Карась очень даже взбодрился. Красивая женщина подействовала на Мишку как мощный глоток охранительного энергетика.

— Доктор, милая! — Карась, продолжая удерживать верхнюю часть Лесника, маленькими шажочками сдвинулся в сторону, чтоб лучше видеть Синеглазку, — Вы на капитана-то не ругайтесь. Растерялся он от вашей харизмы. Нам бы вот эту сволочь подлечить. Немного. Чтоб он в машине до Свободы доехал. Помогите. А то знаете, что… — Мишка улыбнулся. — А то у вас тут еще один больной сейчас будет при смерти. Я. У меня сердце так заболело, вот прямо колет! Это из-за красоты вашей. Может, полечите? Нас обоих.

Елена Сергеевна перевела взгляд на старлея. В её глазах на секунду мелькнуло что-то живое, теплое — тень улыбки? — но тут же погасло. Скрылось за маской профессионального цинизма.

— Сердце? Так это вы не по адресу, товарищ старший лейтенант. Кардиологии у нас нет. Это вам в Курск надо, — отрезала она сухо, но уголки губ чуть дрогнули. — С вашим диверсантом… — доктор кивнула на Лесника, — С ним разберёмся. Хорошо. В перевязочную несите. Живо! Я посмотрю.

Елена Сергеевна снова переключилась на меня. Наши глаза встретились.

Я вдруг очень ясно понял, эта женщина не просто красива. Она умна и категорична. Привыкла принимать решения за доли секунды. А еще я понял, что синеглазка оценивает меня. Чисто по-женски. С интересом. Ну или просто долбанная контузия шалит. Вызывает галлюцинации.

— Что с ним? — спросила доктор, подходя ближе.

— Огнестрел, — ответил я. Как назло язык вдруг начал слегка заплетаться, в голове нарастал проклятый колокольный звон. — Правая голень и колено. Стреляли дважды. Повреждены мягкие ткани. Большая кровопотеря. Нам нужно, чтобы он пришел в норму, не умер и мог говорить.

Елена Сергеевна кивнула. Никаких лишних вопросов типа «кто стрелял?», «за что?». Профессионал.

— В перевязочную. Вторую. — повторила она. Затем крикнула кому-то вглубь коридора, — Петрова! Лиза! Готовь инструмент! Морфий, камфару!

Из-за двери следующего за «операционной» кабинета выглянула медсестра. Видимо, та самая Петрова.

— Елена Сергеевна, там же майор должен был… — попыталась она возразить.

— Подождет! — рявкнула Синеглазка. — СМЕРШ приехал. У них, как всегда, «государственная важность».

Она произнесла это с легкой иронией, но при этом четко расставила приоритеты. Черт. Какая-то фантастически удивительная женщина.

— Идем. За мной, — велела Елена Сергеевна. Развернулась и двинулась вперед.

Мы дружно рванули за ней.

Перевязочная оказалась небольшим классом, где вместо парт стояли два грубых деревянных стола, обитых рыжей клеенкой. Запах йода здесь был таким густым и концентрированным, что во рту моментально стало горько, а глаза заслезились.

Карась и Сидорчук водрузили диверсанта на скользкий, бурый от засохших пятен стол. Он громко застонал, когда старлей неловко задел простреленную ногу.

— Тихо! — рыкнул Котов, прижимая его плечо.

Лесник открыл глаза. Мутный взгляд метнулся по лицам, пытаясь сфокусироваться.

— Где я? — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. — Вы… ангелы?

— Ага, с крыльями. Щас апостол Петр подойдёт. Просил без него не начинать, — буркнул Карась. — Считай, что ты в раю, гнида.

Лесник попытался приподняться, но тут же рухнул обратно.

— Все скажу… — забормотал он в бреду. — Не убивайте…

Я наклонился к нему, пытаясь разобрать слова.

В этот момент напряжение последних часов, помноженное на духоту перевязочной и одуряющий запах эфира, сыграло со мной злую шутку.

В ушах резко, пронзительно запищало. Тонкий, противный звук, похожий на комариный писк, стремительно перерос в рев турбины. Казалось, внутри черепа лопнула струна.

Перед глазами поплыло. Лицо Елены Сергеевны вдруг начало двоиться, троиться, расплываться в белое пятно. Стены комнаты качнулись, пол ушел из-под ног, словно палуба корабля в девятибалльный шторм. Я попытался ухватиться за край стола, но пальцы соскользнули.

— Лейтенант? — голос Котова прозвучал глухо, словно из бочки. — Соколов, ты чего?

Я хотел ответить, что все нормально, просто душно, но язык отказался повиноваться. Он стал огромным, неповоротливым и чужим. Горло перехватило спазмом.

— Держите его! — крикнул кто-то. Кажется, это была Елена Сергеевна. Её голос пробился сквозь гул в голове.

Последнее, что увидел перед тем, как свет лампочки схлопнулся в черную точку, — испуганные синие глаза, которые смотрели на меня с неожиданным участием.

В следующую секунду меня накрыла темнота.

Пробуждение было отвратительным. Хуже, чем в первый раз. Когда я умер в 2025 году и очнулся в полевом госпитале в 1943.

Сначала вернулся запах. Тяжёлый дух застарелых бинтов. Потом звук — тихий, назойливый звон в голове. Неровный. С перебоями. Словно где-то рядом в предсмертных корчах готовилась отдать концы цикада.

Я открыл глаза. Зрение, слава богу, было в норме. Тёмные мушки и радужные круги пропали.

Прямо надо мной маячил потолок. Серый, с желтыми разводами от протечек и паутиной трещин в углу.

Честно говоря, грешным делом проскочила шальная мысль:" А вдруг все, что произошло, Котов, Карась, Лесник и Сидорчук с его обожаемой «полуторкой» — это всего лишь сон? ". Бред, в котором я находился после взрыва на старом, заброшенном заводе.

Попытался повернуть голову. Шея отозвалась хрустом и острой болью, моментально прострелившей виски.

Я лежал на кровати. Если говорить более точно, на металлической койке с панцирной сеткой, которая провисала почти до пола. Рядом храпели, стонали и ворочались другие «везунчики».

Все. Понятно. Нахожусь в госпитале. ПЭП в Золотухино. Версию насчёт бредового сна можно спокойно отставить в сторону. Даже не знаю, радоваться или огорчаться.

Резко сел. Комната качнулась, к горлу подкатил ком тошноты. Пришлось упереться руками в жесткий матрас, набитый комковатой ватой, чтобы не завалиться обратно.

— Тихо, тихо, лейтенант… — раздался чей-то сонный голос с соседней койки. — Не суетись. Ты тут новенький, еще не привык. Голова кружится? Это нормально. У всех кружится. Ложись спать, а? Мешаешь.