Смерш – 1943 (СИ) - Ларин Павел - Страница 31

Я выскочил в тамбур, Карасев — за мной. Выбрались на улицу.

К хвосту поезда, разбрызгивая грязь, несся «Виллис» и грузовик ЗИС-5, набитый бойцами.

Машины резко затормозили. Из «Виллиса» выскочили люди в фуражках с васильковым околышем. Транспортный отдел НКГБ. Седи них маячила знакомая фигура с очень злым лицом. Котов.

Капитан бросился к нам, на ходу расстегивая кобуру. За ним несся взвод автоматчиков.

— Соколов! Карасев! — заорал Котов, — Живые⁈

— Живые, товарищ капитан! — крикнул Карась, вытирая сажу с лица рукавом.

Котов подлетел к нам.

— Вы что творите, сукины дети⁈ — рявкнул он. Схватил за грудки меня. Тряхнул. Потом, наверное, решил, что контуженного лучше не трясти, и переключился на Карасева. Старлею просто прилетел подзатыльник. Такой силы, что пилотка Карася сползла ему на нос,— Кто вам разрешил угонять технику⁈ Кто разрешил самодеятельность⁈ Кто разрешил в одиночку диверсантов преследовать⁈

— Товарищ капитан, — я вдруг почувствовал неимоверную усталость, — В седьмом купе пятого вагона лежит диверсант с простреленным плечом. На столе — чемодан с десятью килограммами тола. Под полом вагона — предположительно полтонны взрывчатки. Поезд шел туда, где расположено ППУ командующего фронтом. Как вы думаете, было у нас время спрашивать ваше разрешение?

Котов замер. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Карасева, потом на меня и снова на Карасева.

— Полтонны… — повторил он, резко успокоившись, — К Рокоссовскому…

— Так точно. Мы его остановили, — Карасев почесал затылок, куда прилетела «отеческая» оплеуха капитана.

Котов выдохнул, снял фуражку, вытер пот со лба.

— Охренеть… — сказал он многозначительно.

Тут же развернулся и побежал к группе военных.

— Саперы! В пятый вагон! Живо! Медика к диверсанту, чтоб не сдох, он мне живым нужен! Оцепление выставить! Никого из вагонов не выпускать!

Затем обернулся, снова посмотрел на нас.

— Герои, мать вашу… Под трибунал бы вас за угон и самоуправство, да победителей не судят, — Помолчал немного, потом добавил, — Спасибо, ребята.

Это скупое «спасибо» от Котова стоило дороже любого ордена.

Через час все было кончено.

Саперы подтвердили наличие взрывчатки под полом — она была забита во все полости рамы. Как я и думал, под пятым вагоном. Диверсанта привели в чувство, перевязали, увезли под усиленным конвоем в Свободу.

Мы, теперь уже в компании Котова, двинулись в сторону станции Золотухино. Там остались Сидорчук и Лесник. Ехали на том самом «Студебеккере». Певцов не остался в стороне. Подтянулся, чтоб выяснить, все ли живы.

Мы с Карасем сидели в кузове, прислонившись к бортам. Капитан устроился в кабине.

Я тупо смотрел на звезды, проступающие сквозь разрывы в тучах. В башке была абсолютная пустота. Эмоции схлынули, осталась дикая, свинцовая усталость.

Карась без конца курил папиросы и периодически смотрел на меня странным, изучающим взглядом. Он долго молчал. Почти до самой станции.

— Лейтенант, — наконец, сказал Мишка. — А ты ведь там, у пакгауза…странные вещи говорил.

Я напрягся. Все-таки обратил внимание. Ушастый, блин. И глазастый.

— Какие вещи?

— Ну… Про Лесника. Ты его какой-то другой фамилией называл. Крестовским вроде. И орал на него так, будто сто лет знаешь. И слова какие-то непонятные. Будто бредил.

Я молчал. Что тут скажешь?

Карась затянулся, выпустил дым в небо.

— Я вот что думаю, лейтенант. Контузия у тебя. Сильная. Мозги набекрень встали. Бывает такое. У нас комбат в 41-м после бомбежки тоже начал ерунду пороть. Думал, что он Кутузов.

Карась вдруг широко улыбнулся и подмигнул.

— Но воюешь ты справно. Это — главное. А то, что заговариваешься иногда… Так кто сейчас нормальный? Война любого с ума сведет.

— Спасибо. Наверное, да… контузия. Голова трещит, спасу нет. Иногда сам не понимаю, что несу.

— Вот и я говорю. Но если кому расскажу про твои разговоры — тебя в госпиталь сразу отправят. Кто меня тогда бесить будет? Так что… Не было ничего. Контузия штука сложная. Может, через пару дней отпустит. Забыли.

— Забыли, — кивнул я.

Адреналин, последние полчаса гнавший меня вперед, заставлявший совершать безумные прыжки с грузовика на поезд, окончательно отступил. И это было паршиво. Тело, которому и так досталось, вдруг вспомнило каждый ухаб, каждый удар о железо, каждое неудачное падение.

Сильнее всего болела голова. Она, казалось, вот-вот расколется на несколько частей от назойливого, вибрирующего гула в ушах. Словно кто-то засунул мне в череп трансформаторную будку и выкрутил напряжение на максимум.

Контузия, будь она неладна, настойчиво напоминала о себе тошнотой, подступающей к горлу, и черными мушками, плавающими перед глазами.

Нет. Так не пойдет. Надо что-то делать с башкой. Иначе я просто свалюсь в самый неподходящий момент. Попытался глубоко вдохнуть, но воздух, пропитанный угольной гарью и сыростью, только усилил головную боль.

Грузовик сержанта Певцова, натужно рыча и разбрызгивая жидкую грязь, вполз обратно на пристанционную площадь Золотухино. Мы остановились рядом с нашей родной «полуторкой».

Сидорчук сидел на подножке, нервно курил самокрутку, прижимая к плечу винтовку. Увидел нас, подскочил, отбросил окурок в лужу и шагнул навстречу. Лицо у Ильича было напряженное, серьезное. К приказу охранять диверсанта он явно подошел со всей ответственностью.

— Сидорчук, свои! — хрипло крикнул Карась, вываливаясь из кузова «Студера». — Смотри, не пальни в товарищей. Гляжу, ты заскучал совсем? Думал, бросили мы тебя? Плакал, поди? Мужскими скупыми слезами.

— Вот балабол… — Усмехнулся сержант. Его физиономия в момент утратила все напряжение. Ильч вроде бы даже расслабился.

Я вслед за старлеем спрыгнул в грязь. Ноги предательски подогнулись. Как ватные. Судорожно ухватился за холодный борт, чтобы позорно не рухнуть мордой в грязь. В прямом смысле. Оглянулся. Проверил, не заметил ли кто-то моего поганого состояния.

К счастью, все были заняты. Котов прощался с Певцовым. Благодарил его за помощь. Карась уже привычно доставал Сидорчука.

Я замер на пару секунд. Отдышался. Дождался, пока отступит слабость и перед глазами исчезнет пелена. Проморгался, подошел к кузову «ГАЗ-АА».

Внутри, на грязных, исшарканных досках, лежал Лесник.

Выглядел он, откровенно говоря, хреново. Даже хуже, чем ожидалось. Его лицо стало цвета старой, пожелтевшей бумаги, губы посинели, а тело фигачила крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выбивали чечетку так громко, что слышно было за метр.

Черт. Похоже на болевой шок. Не хватало еще, чтоб эта гнида вот так запросто сдохла.

Я наклонился ближе. Внимательно оглядел валяющееся в кузове тело.

Штанина галифе пропиталась кровью, превратилась в жесткую, бурую корку. Там, где пули вошли в ногу, ткань была разорвана. Под ней угадывалось кровавое месиво.

Я стрелял дважды. Один раз — чтобы сломать волю. Второй — чтобы сломать сопротивление. Похоже, немного перестарался с методами экспресс-допроса.

Кровь натекла на доски кузова. Образовала густую, черную лужу, которая уже начала схватываться желеобразной пленкой, похожей на смородиновое варенье.

Диверсант был в сознании, но в очень хреновом сознании. Его взгляд плавал, не фокусировался. Он смотрел сквозь меня, куда-то в ночное небо. Ну, да.Травматический шок. Классика.

Сзади послышался звук шагов. Я обернулся. Пока Карась беззлобно препирался с Сидорчуком, Котов отпустил Певцова и решил проверить пленного.

Он подошел. Почти минуту молча смотрел на скрюченное тело Лесника. Потом выразительно хмыкнул. Не понятно, осудил тот факт, что «язык» у нас вот-вот кони двинет, или порадовался, что гнида мучается.

— Диверсант может сдохнуть. В смысле, до Свободы не дотянет, — задумчиво произнес я.

— Не говори ерунды, Соколов. Тут езды — сорок минут от силы, — отрезал капитан. — Потерпит. На месте его докторам отдадим. Они подлатают. Нам сейчас главное — в штабе отчитаться и во всем этом говне разобраться. Пленных допросить. И того, что уже в Свободу увезли, и этого.