Глубокие воды (СИ) - Марухнич Фиона - Страница 11

Его слова об опеке прозвучали хуже смертного приговора. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается от отвращения и бессилия. Он возомнил себя моим спасителем? Он действительно думает, что я позволю ему контролировать мою жизнь?

В этот момент в палату вошёл врач. Тот самый, что вколол мне успокоительное и снотворное после известия о смерти родителей. Я до сих пор помнила его фальшивое сочувствие и лицемерную заботу. Ещё один придурок, решивший, что имеет право вмешиваться в мою жизнь.

— О, Ева, я вижу, к вам приехал дядя! — пропел он, оглядывая нас лучезарной улыбкой, не замечая напряжения, витающего в воздухе. — Как замечательно! Наконец-то, долгожданная встреча родственников. Мы всё обсудили, и теперь нужно решать вопрос с опекой.

У меня внутри всё вспыхнуло. Опека? Да никогда в жизни!

— Никакой опеки не будет! — выплюнула я, сжимая кулаки. — Я ни за что не буду жить с этим…

Адам прервал меня, повернувшись к врачу. Он одарил его обворожительной улыбкой, от которой у меня по спине пробежали мурашки. Его глаза потемнели, и я почувствовала, как его внимание полностью сосредоточено на мне.

— Доктор, когда я смогу забрать Еву? — спросил он мягким, но уверенным тоном. — И можно ли будет перевести её в другую больницу, более… — он запнулся, словно подбирая слова. — Комфортную.

Врач понимающе кивнул, его взгляд скользнул по моей напряжённой фигуре.

— К сожалению, перевозить Еву нет необходимости. Уже через неделю мы сможем её выписать. Мы просто понаблюдаем за её состоянием. А так, она будет свободна.

Адам нахмурился, как будто эта новость его не обрадовала. Его взгляд скользнул по мне, оценивая.

— Хорошо, — коротко ответил он, бросив на меня мимолётный взгляд.

Я не могла больше молчать.

— Я не буду жить с ним! — крикнула я, дёрнувшись на кушетке. — Я его ненавижу! Слышите? Ненавижу!

Адам повернулся ко мне, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он снова обратился к врачу, и в его голосе звучала снисходительность.

— Не обращайте внимания, доктор. Она просто подросток. Это пройдёт.

Затем он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась сталь.

— Я не оставлю Еву в детском доме, — произнёс он твердо, обращаясь к врачу, но не отрывая взгляда от меня, словно давая клятву. — Я постараюсь быть ей тем опекуном, который обеспечит ей будущее.

Его слова прозвучали эхом в моей голове. Он решил мою судьбу, даже не спросив меня. Я чувствовала себя загнанной в угол, бессильной и бесконечно одинокой. Будущее, которое он мне обещал, было для меня самым страшным кошмаром. Я отвернулась, чтобы он не увидел слёз в моих глазах. Внутри бушевал шторм, и я знала, что это только начало нашей войны.

Врач и Адам ещё какое-то время обсуждали детали опекунства, будто меня и вовсе не было в палате. Меня словно продавали и покупали, не спрашивая моего мнения. Меня передёрнуло от отвращения. Я чувствовала себя вещью, которую передают из рук в руки. Наконец, врач кивнул, что-то записал в своей папке и, бросив на меня сочувствующий взгляд, покинул палату. Мы остались одни.

Адам подошёл совсем близко ко мне, и присев на корточки возле моей кушетки так, чтобы я отчётливо видела его лицо, тихо произнёс:

— Я знаю, что ты злишься на меня, мышка, но я обещаю, что не оставлю тебя больше… поверь, у меня не было выбора… и я надеюсь, что ты меня за это простишь когда-нибудь…

Его голос звучал мягко, почти умоляюще, прося о прощении. Этот неожиданный контраст сбил меня с толку. Он словно пытался разбудить во мне жалость, но я не сдамся. Я сама вывела его на ярость, да, но я не собиралась его прощать. Боль от потери родителей, боль от трёх лет ада, которые я прожила - я не собиралась отпускать. Никогда. Он заплатит за всё, я так решила. Мой взгляд был прикован к его губам, таким чувственным и обманчивым.

Я наклонилась ещё ближе к нему, чувствуя его дыхание на своей коже. Запах его одеколона щекотал мои ноздри, вызывая странное, почти болезненное чувство. И тихо прошептала ему, выговаривая каждое слово:

— Я превращу твою жизнь в ад… так и знай…

В этот момент я почувствовала, как моё сердце бешено колотится в груди, а по телу пробегает дрожь.

Он лишь криво усмехнулся, не отрывая взгляда, словно говоря мне: "Посмотрим, кто кого". В его глазах я увидела вызов, предвкушение игры. И тогда я поняла, что он не боится, он даже рад этому. Что ж, тем интереснее будет моя месть.

Эта неделя в больнице тянулась нескончаемой пыткой. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: сегодня снова придёт он. И он, разумеется, приходил. Его показушная опека вызывала у меня приступы тошноты. Как же он старался быть заботливым, участливым, словно ему не все равно. Лицемер. Он во всем этом виноват. Точка. Никаких «может быть» или «если бы».

И вот, день выписки. Я сидела на кушетке, уставившись в серую больничную стену, и ждала. Ждала, как казни. Наконец, дверь тихо скрипнула, и в палату вошёл он.

Адам.

Он был, как всегда, безупречен. Чёрный костюм сидел на нем идеально, подчёркивая широкие плечи и спортивную фигуру. Ткань, должно быть, стоила целое состояние. Его зелёные глаза, обычно мерцающие насмешкой, сейчас казались серьёзными, даже немного грустными. Но я не поддамся на эту игру. Тёмно-русые волосы, слегка волнистые, небрежно падали на лоб, придавая его образу какую-то… опасность.

— Доброе утро, Ева, — его голос был низким, бархатным. Он говорил так, словно мы были старыми друзьями, а не врагами.

— Сегодня тебя выписывают. Я заберу тебя домой.

Домой? Этот человек называет своим домом то место, где я должна буду жить?

Он поставил на кровать большой пакет, вероятно, с одеждой. Я даже не взглянула в его сторону.

— Мне ничего от тебя не нужно, — процедила я сквозь зубы, глядя в окно.

Уголки его губ слегка дрогнули, намекая на снисходительную улыбку.

— Это пройдёт, Ева. Я понимаю, тебе сейчас тяжело.

Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал серьёзным, даже мрачным.

— Теперь я в ответе за тебя. Твой отец... мой брат хотел бы, чтобы я позаботился о тебе.

Я вскочила с кушетки, как ужаленная.

— Заботиться? Ты просто хочешь откупиться! Тебе стыдно за то, что ты бросил нас, и теперь ты пытаешься искупить вину!

Я смотрела на него, задыхаясь от ярости. Он стоял молча, его лицо оставалось непроницаемым. Я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как сжаты кулаки. Ему было что сказать, я это чувствовала, но он молчал.

— Ты думаешь, деньги всё решат? Ты думаешь, купишь мне новую жизнь своими подачками? — Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не собиралась их показывать. — Я не нуждаюсь в твоей жалости! Я сама справлюсь!

Он вздохнул, и в его глазах мелькнула какая-то усталость.

— Ева, послушай…

— Не смей произносить моё имя, — прошипела я. — Ты для меня никто. Ты тот, кто предал мою семью. Ты должен был быть с нами, но ты выбрал свою… другую жизнь. И теперь ты думаешь, что можешь просто вернуться и всё исправить?

Его внезапное движение лишило меня остатков самообладания. Адам наклонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. Его руки, сильные и уверенные, упёрлись в металлические поручни больничной койки. А этот запах - терпкий микс дорогого одеколона и чего-то неуловимо мужского, волной накрыл меня. Я невольно затаила дыхание, пытаясь удержать равновесие.

Его взгляд… Этот взгляд прожигал меня насквозь, заглядывая в самую душу. В нём читалась и боль, и гнев, и какая-то неприкрытая, пугающая решимость. Он смотрел на меня так, словно видел все мои слабости и страхи, каждую трещинку в моей броне.

— Да ты хоть представляешь, какой жизнью ты жила? — Его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная хватка, заставляющая меня вздрогнуть. — Как ты думаешь, откуда у твоего отца, моего брата, брались деньги на содержание машины, на еду, на всё остальное, что у тебя было? Как ты думаешь? Если твои родители оба не работали!