Путешествие на край жизни - Озлю Тезер - Страница 7

Ты в отеле Ambassador. Старинная мебель, люстры, свисающие с потолка, белоснежные скатерти, пожилые официанты в черном продолжают старую традицию. Смогла ли ты пойти дальше восприятия мира, как герой повести Кафки «Кочегар»?[7]

Теперь обычная женщина из Анатолии, в одежде, которую носила в поле, переходит Кёртнер Ринг.

Поднявшись на Градчаны[8], ты видишь солнце, уже взошедшее над городом. Алхимистенгассе[9] состоит из домов, чья высота едва достигает двух метров. В доме номер двадцать два он работал почти год, писал свои рассказы. Сегодня дом закрыт. Завтра тебя здесь не будет.

Через какое-то время ты спускаешься с холмов, проходишь вдоль реки, бродишь по улицам и входишь на старое еврейское кладбище. С первых шагов кажется, что ты попала на маленький, спрятанный в городе погост. Беспорядочно высеченные большие серые, коричневые надгробия поднимаются так тесно и хаотично. В беспорядке, словно брошенные, необработанные, каждое со своим наклоном. Вплотную друг к другу. Кладбище окружено задними фасадами серых зданий. Дома́ выглядят заброшенными. Некоторые окна разбиты. Но внутри наверняка кто-то живет. Из открытых окон веет темной тишиной домов. Должно быть, здесь всегда так тенисто, думаешь ты. Воздух кладбища более влажный, чем снаружи, чем на мощеных улицах города. Чем дальше ты заходишь на кладбище, тем больше оно раскрывается, расширяется, растет и затягивает в свою бесконечность. Если зайти еще глубже, кажется, оно не отпустит. Ты выходишь. У ворот на маленьком деревянном табурете сидит пожилой сторож. Напротив, в маленькой деревянной будке, продаются планы города и брошюры, которые всегда в руках у туристов.

— Где могила Кафки?

— Не здесь, — говорит он. — Самый новый надгробный камень здесь — XVII века.

— Да, — говорю я. — Я видела камни XIV века.

— Садитесь на метро. Езжайте в сторону Страшнице. Там, на еврейском кладбище, лежит Кафка.

Ты проходишь по улицам. Звуки жизни достигают твоих ушей. Ты идешь под арками. Входишь в дверь, откуда доносятся голоса. В темной пивной все без остановки пьют пиво. В рабочих комбинезонах, с большими кружками в руках, люди пьют наперегонки. Я всегда завидовала тем, кто проводит дни напролет за выпивкой и при этом может работать. В определенной степени опьянения легче выносить этот мир.

Ты идешь медленно. У метро понимаешь, что у тебя нет мелочи. Девушка у турникета машет рукой: проходи. Деньги в этом городе ничего не значат. На эскалаторе ты спускаешься в невероятную глубину. На конечной вместе со всеми поднимаешься из глубин к дневному свету. Переходишь дорогу. Ворота кладбища открыты. Прямо напротив входа стрелка указывает направление: «Д-р Франц Кафка».

Путешествие на край моей жизни никогда не казалось мне дальним. В каждом лице, каждом дыхании, каждом объятии, каждом утре, во всём растущем и стареющем я видела край своей жизни. Даже в детстве, в пшеничных полях, в лунном свете и глубокой тьме детских ночей я видела этот край своей жизни. Но когда я ухожу, когда поезд проносится сквозь пейзажи: города, деревни, поля, горные хребты, вдоль берега озера, русла реки или серой морской глади, двигаясь вперед, когда незнакомые люди мелькают в противоположном направлении, исчезая, когда каждый образ отдаляется от меня, уходит, только тогда я отдаляюсь от края своей жизни.

Почему эта зеленая, дикая тишина заставляет тебя забыть мир, внутри которого ты вынуждена жить? Потому ли ты спокойна у могилы Кафки, что он пережил самую глубокую боль того же самого мира? Не хочешь никуда уходить. Его отец, а затем мать были похоронены в той же самой могиле. Теперь, в Вене, ты думаешь о его письме отцу. Отец, чье давление не отпускало его всю жизнь, даже в могиле лежит над ним. Как странно, вчера у могилы ты об этом не думала. Напротив, то, что даже в могиле он не один, показалось тебе успокаивающим. Ты думала о сестрах и Милене, убитых в нацистских лагерях. То, что Кафка избежал этих лагерей, наполнило тебя радостью. Его смерть в молодости от туберкулеза была спасением от величайших страданий.

Выходя с кладбища, окутанного тишиной и дикой зеленью, я вспоминаю слова моего старшего брата. Ледяная декабрьская ночь в Берлине. Снег замерз на асфальте. Мы ждем автобус номер шестьдесят шесть под боковым мостом, как ехать со станции Зоо. Он едет в Ванзее. К берегу озера на западной окраине города. К большому, тихому, одинокому дому в глубине сада.

— Нам надо готовить себе могилы в Стамбуле, — говорит он вдруг.

— Мне всё равно, где меня похоронят. Не хочу даже думать, что станет с моим мертвым телом. Сольется оно с землей, водой или станет пеплом, — отвечаю я.

Его слова той холодной берлинской ночью кажутся мне ненужной меланхолией. Думать о своей могиле в такую ночь…

Теперь, в Праге, в начале путешествия по следам могил моих писателей, я думаю, что он был прав. Но всё же не хочу, чтобы моя могила была в Стамбуле.

Он садится в автобус. Занимает место у окна. Я возвращаюсь в ночную жизнь города. В холод и тьму.

Ты приходишь в парк. Теперь ты устала. Ложишься на деревянную скамью. Тихо. Неподалеку играют дети. Их бабушки или дедушки смотрят на них с других скамеек. Люди в обеденный перерыв проходят мимо. Ты ощущаешь всех пражцев, проходящих через парк. Никто в парке больше так не лежит. Ты перешла предел усталости. Не можешь идти. Не можешь спать. Не можешь сидеть. Просто лежишь. Ты чувствуешь, как они смотрят на тебя, на усталую женщину, отстранившуюся от собственной усталости. Ты сама с удивлением смотришь на женщину, лежащую на деревянной скамье с болью в зубах и горле, не понимающую, в каком времени она живет.

Спустя достаточно продолжительное время, собрав немного сил, ты покидаешь парк через какую-то калитку. На остановке спрашиваешь у пожилого человека, как добраться до вокзала. Он спрашивает, откуда ты и куда едешь. Говорит, что знает названные тобой города только по военным сводкам.

У меня больше нет сил бродить по улицам. Я должна продлевать улицы в своих мыслях, жить ими в своих мыслях.

На вокзале я стою в длинной очереди за чемоданом. У моего чемодана четыре колеса. Его можно тянуть в любую сторону. Он издает громкий шум при движении. Все, кто берет или сдает багаж, смотрят на этот чемодан. Словно впервые видят такой.

Я могла бы бросить чемодан посреди вокзала и заплакать. Закричать. Прокричать против всех систем. Прокричать из глубин всей литературы Кафки. Из «Свадебных приготовлений в деревне», из «Сельского врача», из «Процесса», из «Америки», из «За́мка», из писем к Фелиции, к Милене, из дневников. Мне стыдно за этот чемодан. Мне стыдно за всё. В тот момент я решаюсь сказать всё, что смогу. Написать. Для крика, для вопля нет другого способа. Вот я кричу. И слышу этот крик только я.

Гуляя по перрону перед отправлением поезда, я вдруг сталкиваюсь с Ладиславом. Значит, в этом городе есть кто-то, кого я знаю. Значит, есть тот, чью кожу я знаю, с кем я однажды разделила ночь. Разве он не уехал в Братиславу? Он, должно быть, проснулся, как только я сошла с поезда. Невероятно. Весь день я бродила по одним улицам города, он — по другим. Не меня он хотел увидеть, я знаю. Он хотел увидеть мою независимость, что переливается через мою зависимость от самой себя.

— Разве мы не собирались гулять по городу вместе?

— Ты так сладко спал, Ладислав.

— Видела дом Кафки?

Я останавливалась на стольких вокзалах, портах, аэропортах. Хотела уехать с каждым уезжающим. Отправиться в каждое путешествие. Даже не уезжая никуда, я не опаздывала понимать, что всегда нахожусь в путешествии. Но в юности, до того как я осознала это чувство, делающее жизнь достойной, невозможность уехать была глубокой, глубокой, глубокой болью.