Путешествие на край жизни - Озлю Тезер - Страница 11

— Я больше не поеду, — говорит она.

— Я еду, — говорю я.

Я беру чемодан из багажника и иду к дороге. Я в чужой ночи. Стою у Е–5. У меня нет направления. Ни одна улица не является направлением. Передо мной высокие уличные фонари. Позади — высокие уличные фонари. Над головой — небо и ночь. Под ногами — асфальт. Под ним — земля. Вокруг — Европа. Я на границе небытия. Нужно время, нужно место. Нужна хоть одна знакомая вещь. Мне нужно раздеться, вернуться к своей коже. Я никуда не могу пойти. Я возвращаюсь к машине.

Ни одна ночь не убивала меня так, как загребская. Даже ночи, когда я делила комнату с другими нервнобольными. В больницах человек обретает странную силу — выносливость. Дает ли ее ожидание? Или осознание бесполезности сопротивления? На воле ты не можешь ни сопротивляться, ни ожидать. Настоящая больница — это, возможно, бесконечный сумасшедший дом.

Каждая мысль, каждый разговор означает быть с самим собой. Делиться чем-то с человеком — значит делиться с самим собой. Любить кого-то — значит любить себя. Быть с кем-то — значит быть одному. Не забывай об этом. Но Павезе прав:

Главная задача — не терять стойкость одиночества.

Я снова сижу перед машиной. С болью в зубе и в горле. Без четверти пять все уличные фонари гаснут. Начинаются сумерки. Наступает утро. Я выхожу из машины. Куда я хочу пойти? Куда я могу пойти? Постоянное желание идти — не то же ли самое, что желание быть где-то, нигде? Существует ли место, где я могу быть? Я нигде. Я останавливаю такси. Еду в автобусный терминал. Улицы уже полны толпами людей. Первые автобусы заполнены. Терминал еще хаотичнее и грязнее, чем терминалы в Топкапы[12]. Многие пассажиры — крестьяне. Югославия — страна крестьян. Я люблю крестьян в деревнях. Меня тревожит, когда города заполняются крестьянами, не оставляющими деревенских привычек. Как тревожит и вторжение горожан в деревни. Оба явления — искажения. Автобусы старые. Всё вызывает во мне чувство безысходности. Грязь, заброшенность, бедность. Я грязнее, заброшеннее и беднее, чем когда-либо. Нет ни одного конкретного или абстрактного видимого образа, чтобы начать день. Я сама уже не видимый образ. Я пыль. Камень. Воздух, который согреется позже. В этой чуждости есть лишь один знакомый предмет — красная машина, на которой мы приехали из Вены. Я снова сажусь в такси. Но у меня нет ни одного слова для водителя. Я указываю на дорогу назад. Где машина? Под какими высокими зданиями? Под какими фонарями? Все направления полны высоких зданий. Везде те же высокие фонари. Где парковка? Везде парковка. Весь мир — высокие здания и фонари. У нас с водителем нет общего языка, ни одного слова.

Вдруг я говорю:

— «Вольво».

Выезжая на главную дорогу, я заметила большую надпись «Volvo» на задней части моей машины. Теперь я ищу эту машину как единственный знакомый предмет, в котором хочу укрыться, и я снова в долгом путешествии. А если она уехала, после того как я вышла? Эта мысль кажется такой безнадежной, что я не могу удержаться от смеха и кусаю губу. Вот машина, стоит там, где я ее оставила. Теперь — под солнцем, которое только что взошло. Я стучу в окно. Она открывает дверь. Я сажусь на свое место. Зуб снова болит. Я снова курю.

В восемь утра:

— Теперь могу ехать. В Белград, — говорит она.

— Я тоже, — говорю я.

Весь день я буду ехать в противоположную сторону от той, куда мне нужно. Какая разница.

Солнце сияет.

Восемь часов без остановки. Тысячи машин с номерами ФРГ, Бельгии, Голландии, Австрии, Франции на дороге в Эдирне. Я в одной из них.

В машинах — бледные лица. Бледные лица мужчин за рулем. Женщины зевают. Дети в оцепенении сзади. Перед такой бедностью моя потерянность в поиске границ — уже независимость. Еще один день. Еще один день я останусь пленницей самой себя. Затем я освобожу себя и свою пленительницу. Перегруженные машины. Усталые смуглые лица. В этих жестяных клетках машин — усталость, несовместимая с человеческой природой, ожидание конца пути. Я вижу, что величайшая боль нашего времени — в необходимости зарабатывать на жизнь в чужих странах.

«Мы беспокойные люди, которые чувствуют себя комфортно везде, кроме своей деревни», — говорит герой Павезе.

Калабриец.

Совсем как турчанка из Анатолии.

Когда люди спрашивают, кем я работаю, замужем ли я, чем занимается мой муж, кто мои родители, в каких условиях я живу, я читаю на их лицах удовлетворение от моих ответов. И мне хочется закричать им всем: ваше одобрение — лишь поверхность, не имеющая ничего общего с моей реальностью. Ни стабильная работа, ни хорошее жилье, ни то, что вы называете «семейным положением», ни успех, ни признание не составляют моей истины. Я достигла этих простых вещей, потому что вы так устроили эту жизнь. Без всяких усилий. Возможно, даже не работая так, как мне хотелось бы. Достичь вашего порядка в жизни так легко… Но подлинный талант человека, вся его жизнь, кровь, разум, существование, отданные внутреннему миру, для вас не имеют никакой ценности. Вы позволяете человеку похоронить их вместе с собой. Но нет, я хочу, хотя бы молча, выкрикнуть всё это вам в лицо. У меня нет ничего общего с вашим порядком, вашим пониманием разума, чести, успеха. Я одеваюсь, чтобы ходить среди вас. И одеваюсь хорошо. Потому что вы уважаете тех, кто хорошо одет. Я работаю, чтобы быть среди вас. Потому что вы не позволяете мне работать так, как я хочу. Потому что вы не позволяете мне использовать мои инстинкты ни в какой работе. Я делаю это без усилий, и вы думаете, что я чего-то достигла. Всю жизнь вы заставляли меня грызть себя изнутри. Своими домами. Своими школами. Своими рабочими местами. Своими частными и государственными учреждениями вы грызли меня изнутри. Я хотела умереть — вы воскрешали меня. Я хотела писать — вы говорили, что я останусь голодной. Я пробовала голодать — вы вводили мне сыворотку. Я сходила с ума — вы били меня током. Я встречалась с человеком, с которым мы никогда не могли бы стать семьей, и всё равно становились. Я вне всего этого. Этим утром, покидая отель, где я единственная гостья, не зная, к какому автобусному или железнодорожному вокзалу, к какому аэропорту или порту мне идти, я чувствую, что я всё что угодно, кроме хорошего, успешного, упорядоченного человека.

Любая дорога. То, что эта дорога заканчивается в Стамбуле, — случайность. Я не выбирала ни город, ни страну, ни дорогу. Я нигде. И нигде не буду. Ничего не приму.

В этом отеле, напоминающем космический город, годы напролет будут останавливаться тысячи людей. Я — первая из них. Сижу здесь и смотрю на июльское небо, то и дело прикрытое облаками. Разговариваю с людьми. Смотрю на холмы, по которым тоскую. Разве не все холмы — мои? Не вся земля — моя? Не все люди — мои? Разве каждый человек — не я сама? Разве каждый не несет в себе свою любовь? Тогда зачем строить отношения только с одним человеком? Как только ты противишься привычным отношениям, тебя начинают считать чужаком. Прилагают все усилия, чтобы вытеснить тебя из общества. Это общество, эта масса, кажется, не замечает невыносимого отчуждения, которое формирует их существование. Я спасла свой разум из ваших рук. Это прошло. Я буду под своим небом, на своей земле. Я буду идти вечно вдоль ровного и бескрайнего горизонта земель.

Красивые, мелкобуржуазные или высокобуржуазные, яркие, эмоциональные, романтичные, волнующие, искренние, непрерывные, развивающиеся человеческие отношения, отношения в паре никогда не были моей отправной точкой. Такие отношения, постоянные браки, я всегда считала и буду считать ошибочными, ложными институтами общественного порядка. Я сопротивлялась и буду сопротивляться им. Если я кажусь вам соответствующей вашим институтам, то лишь потому что я верю: только так можно сопротивляться. Чтобы противостоять тому, что вы называете успехом, я должна быть как минимум так же успешна, как вы. Иного способа существования я не хочу. Я живу, чтобы изменить человеческие отношения. Нет мгновений ужаснее и безнадежнее, чем те короткие моменты, когда я поддаюсь отчаянным мыслям, что ничего не изменится.