Паровая кровь (СИ) - "Джек из тени" - Страница 3

Ночь опустилась на наш караван, как саван. Не было ни звёзд, ни луны, лишь низкие, тяжёлые тучи, которые, казалось, впитывали в себя и без того скудный свет сотен походных костров. Караван спал тревожным, чутким сном зверя, который прилёг отдохнуть на вражеской территории. Воздух был наполнен потрескиванием сырых дров, тихим кашлем раненых и редкими, испуганными всхлипами детей, которым даже во сне являлись ужасы минувших дней.

Я не спал. Сон казался непозволительной роскошью, предательством по отношению к тем, кто уже никогда не проснётся. Я сидел у небольшого, уединённого костра, подложив под себя старую конскую попону, и смотрел на этот раскинувшийся во тьме лагерь. На спящих людей.

Вот, свернувшись калачиком у потухающих углей, спит старый кузнец из какой-то сожжённой деревни. Его руки, огромные и мозолистые, привыкшие к тяжести молота, сейчас бессильно лежат на груди. Он специалист, производственная единица, но без своей кузни, без наковальни и мехов он бесполезен, как снайпер без винтовки. Дальше, привалившись спиной к колесу повозки, дремлет орк из отряда Урсулы. Его топор лежит рядом, но лезвие выщерблено, а топорище треснуло. Он идеальный штурмовик, машина для ближнего боя, но его оружие требует ремонта, а доспех починки. А там, под навесом, устроенном из рваного брезента, гномка-мать баюкает своего ребёнка, напевая ему тихую, гортанную колыбельную. Она часть народа, способного творить чудеса из металла, но сейчас её главная забота найти лишнюю тряпку, чтобы укутать дитя от ночного холода.

Мы выиграли битву. Мы спасли этих людей от неминуемой смерти. Но что дальше? Мы приведём эту измождённую, сломленную толпу в Вольфенбург, и что? Они лягут мёртвым грузом на и без того скудные запасы столицы, станут обузой. Источником болезней и недовольства. Мы спасли их тела, но их мир, их система жизнеобеспечения, их привычный уклад, всё это осталось там, в пепле.

В Каменном Щите я наладил мелкосерийное производство. Мы клепали винтовки, делали болты. Это было тактическим решением, ответом на конкретную угрозу. Но сейчас, глядя на этот спящий лагерь, на эту миниатюрную модель всего разрушенного герцогства, я с леденящей душу ясностью понял: одними винтовками эту войну не выиграть. Это всё равно что пытаться вылечить рак аспирином.

Нужно не оружие. Вернее, не только оно. Нужен плуг, чтобы вспахать эти одичавшие поля. Нужен топор, чтобы рубить лес и строить новые дома. Нужны насосы, чтобы осушать затопленные шахты. Нужны мосты, чтобы восстановить транспортные артерии. Нужны медицинские инструменты, чтобы спасать раненых не только молитвами. Нужна целая промышленность, которой нет.

Эта мысль, огромная, неподъёмная, навалилась на меня, едва не раздавив. Перестроить всё общество. Создать промышленность, логистику, новую армию. Это была задача не для барона. Это была задача для бога. Или для сумасшедшего.

Именно в этот момент, в этой холодной, полной отчаяния ночи, в моей голове что-то щёлкнуло. Мозг инженера, привыкший решать невыполнимые задачи в условиях ограниченных ресурсов, заработал на полную мощность. Он отбросил страх, отчаяние и скорбь, оставив лишь голую, холодную логику.

Проблема: системный коллапс.

Решение: создание новой системы.

И я увидел её. Не просто мастерскую, не просто мануфактуру. Я увидел гигантский, дышащий паром и огнём комплекс. Огромные цеха, соединённые сетью рельсовых путей. Высокие кирпичные трубы, извергающие в небо клубы чёрного дыма, дыма новой эпохи. Я услышал рёв паровых молотов, визг пилорам, шипение гидравлических прессов. Я увидел, как гномы в своих кожаных фартуках стоят у доменных печей, контролируя выплавку стали. Как орки, используя свою чудовищную силу, таскают раскалённые болванки. Как люди, с их склонностью к точным расчётам, стоят у сборочных линий, соединяя детали в единый механизм.

Это будет не просто завод. Это будет сердце, новое, паровое сердце, которое будет гнать по венам этого умирающего мира не кровь, а расплавленную сталь и горячий пар.

«Кузница Союза». Название родилось само собой. Потому что она будет перековывать не только металл. Она будет перековывать их всех. В её цехах не будет людей, орков и гномов. Будут литейщики, механики, сборщики. Общая работа, единый стандарт, одна цель — выживание. Она выкует из них не просто армию. Она выкует из них новую нацию, скреплённую не древними клятвами, а общим чертежом и технологическим процессом.

— Не спится, барон?

Тихий голос вырвал меня из видений. Рядом со мной стоял один из моих стрелков, молодой парень по имени Клаус, с винтовкой на плече. Он был в ночном дозоре.

— Думаю, Клаус, — ответил я, поднимая на него глаза. — Работа такая.

— Тяжёлая, поди, работа, — вздохнул он, глядя на спящий лагерь. — Думать за всех нас. Мы вот… мы просто идём куда прикажут. А вы решаете, куда, страшно, наверное?

— Страшно не решать, — сказал я, снова поворачиваясь к огню. — Страшно, когда решать уже поздно. Отдыхай, боец. Завтра тяжёлый день.

— И вам отдыхать надо, барон, — пробормотал он и, отдав честь, растворился в темноте.

Я остался один. но я больше не чувствовал себя одиноким. Грандиозный, безумный план, родившийся в моей голове, обрёл чёткие, ясные очертания. Он был пугающим в своём масштабе, но он был логичным. Он был единственно верным решением. Эта мысль, тяжёлая, как наковальня, и пьянящая, как глоток чистого спирта после ледяного холода, стала моей новой точкой опоры в этом хаосе.

Я больше не был просто инженером, пытающимся выжить. Я стал архитектором, которому предстояло построить новый мир на костях старого.

И я знал, с какого чертежа начать.

Вольфенбург не обнял нас, он ощетинился.

После бесконечных дней пути по выжженной, остывшей земле, вид его стен должен был принести облегчение. И с точки зрения инженера, он его приносил. Высокие, сложенные из тёсаного серого гранита, с массивными контрфорсами и идеально выверенными бойницами, они были шедевром фортификационного искусства. Несокрушимый периметр, способный выдержать любую осаду. Но когда наш скорбный караван, растянувшийся на лигу, приблизился к главным воротам, я почувствовал не безопасность. Я почувствовал, как стены давят, сжимают воздух, превращая надежду на спасение в предчувствие заключения. Это была не гавань, это была ловушка. Идеально построенная, крепкая, надёжная ловушка.

Ворота, окованные железом, со скрипом отворились, пропуская нас внутрь. И мы шагнули с одного поля боя на другое.

Первыми нас встретили стражники. Городская стража Вольфенбурга, одетые в синие с серебром цвета дома Вальдемар, стояли по обе стороны от ворот, образуя живой коридор. Их доспехи были вычищены до блеска, копья отполированы, а лица высечены из камня. Но не из благородного гранита, как стены их города, а из дешёвого, крошащегося известняка, пропитанного презрением.

Когда мимо них проходили повозки с ранеными людьми, они смотрели сквозь них, с холодным, отстранённым равнодушием. Но стоило в проём ворот вступить колонне орков Урсулы, как воздух наэлектризовался. Я видел, как их взгляды, липкие, как смола, и тяжёлые, как свинец, впиваются в зелёную кожу, в торчащие из-под шлемов клыки, в грубые, но эффективные доспехи. Пальцы стражников инстинктивно сжимались на древках копий, губы кривились в брезгливой гримасе. Это была не просто неприязнь, это была чистая, дистиллированная ненависть.

— Чего пялятся, человече? — пророкотал рядом со мной низкий голос Урсулы. Она ехала верхом на своём коренастом степном коне, и её огромная фигура даже в седле возвышалась над большинством пеших гвардейцев. — Мы им победу привезли, вытащили их задницы из огня, а они смотрят, будто мы чуму в город тащим. Ещё пара таких взглядов, и мой топор сам попросится им на шею для профилактики.

— Убери топор, Урсула. И скажи своим, чтобы не скалились, — тихо, не поворачивая головы, ответил я. — Мы здесь гости. Нежеланные, судя по всему, но гости.