Чудовище в кашемире - Гамаус Лиза - Страница 3

Я делаю несколько шагов внутрь, и дверь за мной закрывается. Барсов стоит спиной , силуэтом на фоне неба, как герой какого-то фильма, демонстрирующий власть. Встречает меня готовым штампом? Мне это жутко не нравится, ещё и потому, что так не встречают людей, кто бы не пришёл, для меня это верх неуважения и плохих манер.

Мощный, натренированный, высокий мужик в сером костюме, сшитом на заказ, и белой рубашке без галстука. Наконец он оборачивается, и я вижу лицо, которое выглядит моложе, чем на фото, будто его законсервировали в рассоле амбиций и дорогой косметики.

Идеальная кожа, коротко стриженные тёмные волосы с лёгкой проседью у висков, правильные, почти аристократические черты, светло серые глаза, в которых нет обыкновенного человеческого любопытства, только оценка. Они сканируют меня, как сканер сканирует товарный код.

– Елагина, вы опаздываете на четыре минуты. В моём мире это либо неуважение, либо некомпетентность. К чему отнести ваш визит?

Я слышу ровный низкий голос без интонации, если не считать, что это вопрос.

– В моём мире, Демьян Валерьевич, эти четыре минуты – время, потраченное на наблюдение за вашим лобби. Ваши охранники носят обувь на мягкой подошве, но ступают с давлением в 800 граммов. Это выдает режим постоянной готовности для мгновенной реакции. Ваша ресепшен-зона лишена личных вещей сотрудниц. Это не корпоративная культура. Это режимный объект. Для меня всё имеет значение. Я пришла работать с вашим образом, а он начинается не с галстука, а с порога. Четыре минуты – адекватная плата за эту информацию.

На мгновение в его глазах вспыхивает что-то. Не гнев. Интерес? Не может быть! Быстрая, как удар тока, переоценка.

– Цветисто. Значит, ставлю не на неуважение, а на претензию в компетентности, – отходит от окна, точнее стеклянной стены, медленно обходя стол. Его движения тихие, плавные, как у крупного хищника. И правда, барс. – Ваше досье говорит, что вы разбираете людей «на молекулы». Я не человек. Относитесь ко мне, как к бренду. У бренда есть проблема.

Он сам-то понимает, что говорит?

Будь, что будет!

– Вы не просто устали от образа «Барса». Вы в нём задыхаетесь. Каждый публичный выход для вас – это пятикилометровый кросс в бронежилете с полным обмундированием. Иначе вы бы позвали пиар-агентство, а не меня.

Он замирает. Бьюсь об заклад, как говорит отец, он не привык, чтобы с ним общались так прямо. И уж точно не ожидал, что его боль назовут с первого взгляда.

– Вы позволяете себе слишком много, Елагина, – его голос немного теряет ровность, и в нём появляется сдавленная нотка. – Ваша мастерская висит на волоске. Не превращайте этот волосок в свою висельную петлю.

Какую петлю? Ещё немного, и я брошу в него свой портфель, который и так еле держу в руке. У меня внутри всё начинает клокотать.

– Угрозы – часть имиджа «Барса». Они ожидаемы. И, если честно, скучны и предсказуемы. Я здесь не для того, чтобы вас бояться. Я здесь для того, чтобы вас разобрать. И собрать заново. Вам нужен результат. Вы хотите стать другим, бренд вы или человек, называйтесь, как вам угодно. Давайте не будем тратить время. Снимите пиджак!

У меня достаточный опыт в профессии, и сейчас я на работе. Мне не должно быть страшно, успокаиваю я себя.

Барсов не двигается. Он смотрит на меня, как на не дающую себе отчёт девушку из клининга. Он ошарашен. Я тоже.

Медленно, будто делая нечто немыслимое, он расстёгивает одну пуговицу пиджака.

– Вы будете сожалеть о каждой секунде, которую потратите на попытку меня «разобрать».

С чего бы?

Я достаю из портфеля телефон и включаю камеру.

– Сожалею я обычно о несделанной работе. Повернитесь к свету. И перестаньте сжимать челюсти. Или нет… продолжайте. Это тоже часть картины. Первая молекула: зажатая ярость.

Щелчок затвора звучит как выстрел в тишине офиса. Потом ещё и ещё.

– Должна задать вам важный вопрос, связанный с имиджем.

– Я могу вернуть пиджак на прежнее место?

Киваю.

– Что вы хотите от нового образа? Кем вы хотите казаться в глазах окружающих? Не Барсом, это я поняла.

Несколько секунд тишины. Я вижу, что в нём идёт борьба.

– Я не хочу «казаться», – говорит он наконец. Я не слышу в нём прежней стальной брони. – Казаться – значит продолжать обман. Это мне осточертело.

Он делает паузу, собираясь с мыслями. Если бы я могла влезть ему в голову, хоть на двадцать секунд.

– Мне нужно, – он произносит слова с трудом, будто вытаскивая их из-под тяжелого пресса, – чтобы меня воспринимали не как стихийное бедствие. А как… архитектора. Создателя. Человека, который строит, а не ломает. Он на секунду переводит на меня взгляд, проверяя, не смеюсь ли я. – Мне нужен образ, который вызывает не страх, а уважение. Тихий, но непоколебимый. Не для того, чтобы пугать, а для того, чтобы… договариваться.

Договариваться? С кем? Он ищет новое партнёрство в бизнесе? Или всё-таки любовь?

Он умолкает, как будто сказал уже слишком много. В его интонации нет просьбы. Это был сухой, деловой запрос, но в самой его формулировке, «не как стихийное бедствие», «человека, который строит», сквозит такая давняя, глубокая тоска, что её не спрятать. Он не даёт мне полную свободу. Он ставит жёсткие рамки цели: уважение, конструктив, диалог. Но внутри этих рамок – отчаянный крик о помощи. Он хочет, наконец, перестать играть роль монстра, навязанную ему дядей.

Как же хорошо, что я прочитала досье!

– Достаточно ясная задача? – возвращается в его голос лёгкая, привычная отстранённость, защитная реакция. Он как будто уже жалеет, что раскрылся на сантиметр дальше, чем планировал. – Не забывайте только о договоре о неразглашении, считаю правильным вам об этом напомнить.

– Жду вас у себя, это необходимо из-за некоторых технических моментов. Завтра в любое время.

– В одиннадцать вечера, вас устроит?

– У меня нет выбора.

– У нас две недели, уважаемый стилист.

Я делаю недовольное лицо. Не люблю, когда меня так называют.

– Домашнее задание скину вам на телефон. Вы не могли бы мне дать номер телефона, по которому мы могли бы общаться напрямую?

– Какое домашнее задание? – поднимает он брови.

– Выучить стихотворение наизусть. Даю пять на выбор. До завтра, шеф! – подмигиваю я ему, совершая легкомысленный жест.

Его система, кажется, на секунду зависает, пытаясь обработать этот неформальный ввод.

На этом встреча заканчивается.

Я выхожу. Первый раунд окончен. Я вошла как наемный специалист, а выхожу как соучастник потенциального преступления против имиджа. Он хотел бренд-терапии, а получил сеанс психоанализа через гардероб. И, кажется, мы оба не до конца понимаем, в какую именно игру мы только что начали играть. Но правила уже не будут прежними. Ведь когда начинаешь разбирать чудовище на молекулы, есть риск обнаружить, что некоторые из этих молекул – твои собственные.

Целый день готовлюсь к визиту.

Не клиента.

Врага в моей крепости.

Мысленно перебираю клички.

Барс. Слишком грозно, даю ему слишком много власти и вообще отдаёт дешёвым трэшем.

Демьян. Слишком лично, почти интимно.

Барсов. Официально и безжизненно. Подходит для квитанции.

В голове, из глубин детской памяти, всплывает серый в полоску соседский кот Барсик. Фу-у-у! Нет. Это уже сдача позиций, переход в панибратство, которого нет и не будет. Пока я к такому не готова.

А к чему я готова? К тому, что он не приедет. К тому, что в 23:01 раздастся звонок от его гладкого как шёлк помощника: «Демьян Валерьевич сожалеет, но график изменился. Компенсацию перечислим». Они так делают. Так поступают с теми, кого считают ниже, чьё время не время, а расходный материал. У меня такого, правда, не было. Но с ним всё, что угодно может случиться.

Параллельно с раскладкой инструментов: ножниц, цветовых вееров, образцов тканей, я раскладываю по полочкам свою непроходящую злость. Её нельзя показывать. Её нужно превратить в холодную, безупречную проницательность. Мой единственный щит – профессионализм. И его слабость, в которую я пока не верю, но которую высчитала, как формулу: ему отчаянно нужен этот результат. Для какой-то там сделки. Не верю. У таких, как он, сделки – это ежедневная рутина. Значит, тут что-то глубже. Личное. Опасное.