Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья - Страница 6

Я слушаю и чувствую, как во мне растет холодное недоумение. Это… не похоже на него. На моего Женю. Он уважителен к женщинам. Слишком уважителен. Он никогда не позволил бы себе “случайных прикосновений” к сестре своей невесты и уж тем более каких-то грубых приставаний. Первые, крошечные сомнения, как ростки, пробиваются сквозь толщу боли и гнева.

— А потом…, — её голос срывается на шепот, — его действия стали активнее. Он стал настойчивее. Преследовал меня сообщениями, как ты видела. Говорил, что не может без меня. Что ты… что ты лишь помеха. Я пыталась сопротивляться, Карин, клянусь! Но он был так настойчив… И я… я испугалась. А потом… я не знаю, как это вышло… однажды я не смогла устоять…и все. Дальше ты уже знаешь.

Она замолкает, будто давая мне прочувствовать весь ужас ее положения. Жертвы. Она выставляет себя жертвой его непреодолимых чар и настойчивости.

Я смотрю на Женю. Он сидит, сжав кулаки, его лицо, как каменная маска. Но в глазах та же ярость и то же непонимание, что и у меня.

— Карина, — голос Софии снова звучит в трубке, тихий, но настойчивый. — После всего этого… после того, что он сделал…после того, что я тебе рассказала. Ты… ты же не позволишь ему остаться в твоём доме? Ты прогонишь его? Не позволишь ему встать между нами? Мы же с тобой сестры. Не будем же мы с тобой ругаться из-за какого-то мужика?

Карина

Я сбрасываю вызов. Телефон падает на диван, словно раскалённый уголь. У меня нет слов. Никаких. Но её вопрос… этот ядовитый, подобострастный шёпот.

“Ты же не позволишь ему остаться в твоём доме?” — висит в воздухе, крича о правде громче любых скриншотов. Она не хочет его для себя. Она хочет, чтобы его не было у меня. Она хочет разрушить всё. До основания.

— Карина, я…, — начинает Женя, но его слова тонут в оглушительном грохоте, обрушившемся на входную дверь.

Это не звонок. Не стук. Это ураган из кулаков и ярости. Я вздрагиваю, инстинктивно прижимаясь к спинке дивана. Женя мгновенно вскакивает. Его лицо еще секунду назад полное боли, теперь искажено холодной решимостью. Он не спрашивает, не колеблется. Он идет и открывает.

На пороге стоят мои родители. Мать. Её лицо покрыто багровыми пятнами гнева, глаза выпучены, губы подрагивают. Отец стоит сзади, его обычно спокойное лицо напряжено, скулы ходят ходуном. Он сдерживает бурю, но я вижу, что плотина вот-вот рухнет.

— Мерзавец! Тварь! Кобель! — голос матери пронзает квартиру, как нож.

Её взгляд падает на Женю, и она, кажется, готова броситься на него с когтями.

— Ты! — она с ненавистью тычет пальцем в его грудь. — Да как ты вообще посмел?! Как у тебя хватило совести? Жениться на одной моей дочери, а вторую... вторую опозорить! Ребенка ей заделать! Обрюхатить ее! Идиот! Ублюдок!

— Людмила Петровна, — голос Жени тих, но в нём сталь. Он не отступает ни на шаг, блокируя ей вход.

— Не смей мне тут говорить: “Людмила Петровна”! — она кричит, слюнявя губы. — Ты будешь отвечать за то, что сделал! За всё! Ты немедленно разведешься с Кариной и женишься на Софии! Ты слышишь меня? Там ребёнок! Ты обязан на ней жениться!

— Мама, — только и успеваю я вставить, как она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Не смей мне ничего сейчас говорить! Переживешь! Никто еще не умер от того, что развелся. Я не позволю, чтобы у ребенка Софии не было отца! Вы разведетесь! Он обязан стать ее мужем! Обязан нести ответственность!

— Обязан? — Женя издает короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишённый всякой веселости. — Я не обязан вам ничем. И тем более жениться на вашей второй дочери.

— Как это ничем не обязан?! — вступает отец, его терпение лопается. Он отодвигает мать и встаёт перед Женей грудью. — Если ты мужик, то неси ответственность за свои поступки! Ты что, баба, что ли? Сделал ребенка, так отвечай за то, что сделал! В следующий раз думать будешь!

Женя смотрит на него, и в его глазах вспыхивает такой холодный, опасный огонь, что я сама едва не вздрагиваю.

— Ответственность? — он переспрашивает, и его голос становится тише, но от этого только страшнее. — А вы много ответственности на себя взяли, Виктор Иванович?

Отец замирает. Он понимает, о чём речь. О его вечных “командировках”, о его любовницах, о которых знала вся семья, но на которые мать предпочитала закрывать глаза, лишь бы сохранить видимость благополучия.

— Что…? Что ты несешь? — пытается парировать он, но уверенности в его голосе уже нет.

— Вы, — Женя говорит чётко, словно бьёт наотмашь, — вы сломали всю веру в мужчин у своей родной дочери. Вы своими вечными “командировками” и её молчаливым одобрением, — он кивает в сторону моей онемевшей матери, — вы сделали её такой. Недоверчивой. Раненой. Из-за вас моя жена боится доверять мужчинам. Из-за ваших поступков. Потому что она знает, что за этим может скрываться. И теперь вы смеете говорить мне о чести? О том, что я “не мужик”, когда моя вина еще даже не доказана, в отличие от вашей?

Он делает шаг вперёд, и отец, невольно, отступает.

— Я потратил годы, — Женя почти рычит, — чтобы она научилась мне доверять. Чтобы перестала ждать подвоха. Чтобы поверила, что можно любить и быть любимой, не оглядываясь. А вы... вы сейчас пытаетесь внушить ей, что это я виноват в том, что ваша вторая, видимо, крайне проблемная дочь беременна. Да я бы никогда так не поступил! Ни с Кариной, ни с кем бы то ни было другим! Пока ваша семейка, пытается все разрушить, я пытаюсь построить, а вы только и делаете, что мешаете.

— Как ты смеешь! — взвизгивает мать и, вырвавшись из ступора, с размаху бьёт Женю по лицу.

Звук пощёчины оглушителен в наступившей тишине. Я выскакиваю из-за его спины, и сердце останавливается. На щеке Жени проступает красное пятно. В его глазах дикая, первобытная ярость. Он смотрит на мою мать, и мне кажется, что сейчас случится что-то непоправимое.

— Женя! — я бросаюсь к нему, хватаю его за руку. Его мышцы напряжены, как стальные канаты. — Всё, хватит. Прошу тебя.

Он оборачивается ко мне. Его взгляд, полный бури, встречается с моим. Он видит мой страх, мою мольбу. И что-то в нём смиряется. Ярость отступает, сменяясь усталой, горькой решимостью.

Он снова смотрит на моих родителей.

— Убирайтесь, — говорит он тихо, но так, что слова падают, как камни. — Убирайтесь из нашего дома. Сейчас же.

Отец пытается что-то сказать, найти какие-то слова, но мать, рыдая, уже тянет его за рукав к выходу. Они отступают, боясь дальнейшего гнева моего мужа. Дверь захлопывается.

Я стою, всё ещё держа его за руку, и чувствую, как он дрожит. От гнева. От унижения. От всего этого кошмара.

И я понимаю, что только что увидела его настоящего. Не того, кто пишет, как на тех скриншотах. А того, кто готов был разорвать всё в клочья, но остановился ради меня.

Карина

Тишина, повисшая после оглушительного хлопка двери, кажется осязаемой. Она давит на уши, на виски, заполняет собой каждый сантиметр пространства. Мы оба застыли посреди коридора, словно два уцелевших солдата на разгромленном поле боя.

Моя рука все еще сжимает его ладонь, и я чувствую под пальцами бешеный ритм его пульса, который теперь лишь начинает понемногу сбавлять обороты, уступая место тяжелой, усталой дрожи.

Он первым решается нарушить это гнетущее молчание. Его голос хриплый, но в нем нет и тени той ярости, что бушевала здесь минуту назад. В нем усталое, почти апатичное спокойствие.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть и услышать, но после слов твоего отца, я не мог промолчать, — говорит он, и в его глазах читается сожаление. — Никто не должен становиться свидетелем такого... цирка. Особенно ты. Особенно после того, что ты и так пережила, живя с ними.

Я качаю головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ненависть? Нет, ее нет. Есть что-то другое, щемящее. Горькое понимание, пробивающееся сквозь толщу шока и обиды.