Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael" - Страница 1

Жар ударил в лицо словно кулаком.

Леса шатались подо мной, доски трещали, огонь ревел со всех сторон. Дым забивал глотку, выедал глаза. Я полз вверх, цепляясь за перекладины, и чувствовал, как тлеет ворс на тулупе.

Горящая балка была прямо надо мной. Толстая, в обхват, она держалась на двух прогоревших опорах и покачивалась при каждом порыве ветра. Ещё минута — и рухнет, похоронив под собой крыльцо. Заблокирует вход, отрежет путь тем, кто таскает воду внутрь.

— Саша!

Голос Матвея послышался снизу, сквозь треск пламени.

— Держись!

Ледяная вода окатила меня с ног до головы. Я задохнулся, выругался, но тулуп перестал тлеть. Молодец, Матвей. Соображает.

Добрался до балки. Опоры уже догорали, готовые переломиться в любой момент. Я перехватил топор поудобнее и ударил.

Лезвие вошло в дерево, выбив сноп искр. Руки обожгло даже сквозь рукавицы. Ещё удар. Ещё.

— Воду! — заорал я вниз.

Новая порция ледяной воды. По лицу, по рукам, по топору. Пар зашипел, смешиваясь с дымом.

Я рубил как одержимый. Щепки летели в стороны, огонь лизал руки, жар сушил глаза до рези. Балка стонала, раскачивалась, но держалась.

Давай же, сука. Падай.

Удар. Ещё удар. Треск.

Опора справа переломилась, и балка накренилась, повиснув на одном конце. Я отскочил, чуть не сорвавшись с лесов, и ударил по второй опоре.

Раз. Два. Три.

С оглушительным хрустом балка сломалась и полетела вниз. Я успел увидеть, как она врезается в сугроб у крыльца. В воздух взлетел целый столб пара и искр. Матвей и Тимка отпрыгнули вовремя.

А потом доска подо мной треснула.

Я падал недолго — может, секунду. Успел сгруппироваться и приземлился на бок. От удара воздух вышибло из легких. Кто-то схватил меня за шиворот, поволок прочь от огня.

— Живой⁈

Угрюмый уставился на меня. Его лицо было черным от сажи.

— Живой, — прохрипел я.

— Дурак, — он отпустил меня и заорал куда-то в сторону: — Отталкивайте леса! Отталкивайте от стен!

Я сел, привалившись к какому-то забору. Руки тряслись, в горле першило от дыма. Волосы на висках скрутились, опалённые жаром. Лувая рука горела огнем. Обжегся я знатно пока рубил.

Но балка лежала в сугробе. Крыльцо было свободно. Цепочка людей с вёдрами работала без остановки, заливая леса и крышу.

Остаток ночи слился в одно бесконечное движение. Вёдра, крики, шипение воды. Огонь не хотел сдаваться — перекидывался с одного участка лесов на другой, несмотря на то что мы потом их опрокинули и тушили на земле.

К рассвету от строительных лесов остались только обугленные скелеты. Зато «Веверин» стоял.

Рассвет полз над Слободкой серый и холодный.

Дым стелился по земле, цеплялся за заборы, лез в глотку. Пахло гарью, мокрым деревом и чем-то кислым. Снег вокруг «Веверина» почернел от сажи и превратился в грязную кашу, истоптанную десятками ног.

Я сидел, привалившись спиной к колодезному срубу. Тело ныло так, будто меня пропустили через мельничные жернова. Руки дрожали, левая ладонь горела огнём — волдырь от ожога вздулся, натянув кожу. Волосы на висках скрутились опалёнными колечками, от тулупа несло палёной шерстью.

Рядом сидел Матвей, уронив голову на колени. Тимка привалился к его плечу и, кажется, дремал с приоткрытым ртом и черным разводом от сажи на щеке. Оба выглядели так, будто их вытащили из печной трубы.

Чуть поодаль расположились люди Угрюмого. Бык привалился к забору и храпел, не обращая внимания на холод и грязь. Волк сидел рядом, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку пустым взглядом.

Вокруг сидели и лежали другие люди. Старик Прохор, мой печник, сидел на перевёрнутом ведре и кашлял, прижимая тряпку к лицу. Соседка Агафья, та, что вечно ругалась из-за шума на стройке, укутывала кого-то из своих детей в рваное одеяло. Мужики с соседних улиц, которых я и по именам-то не знал, лежали вповалку у забора.

Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурой ради чужого трактира. Никто их не просил и не обещал денег. Они просто прибежали — и помогали.

Теперь они свои, — подумал я, глядя на них. — Они стали своими. Когда это случилось?

Может, когда я начал покупать продукты у местных. Может, когда нанял их детей помогать на стройке. Может, когда Угрюмый объявил, что «Веверин» — под его защитой, а значит, под защитой всей Слободки.

А может, они просто увидели, что кто-то пытается построить здесь что-то настоящее. Что-то, во что можно верить.

— Саш.

Угрюмый стоял у стены «Веверина», задрав голову, и разглядывал кладку. На его лбу виднелась кровоточащая ссадина — зацепило упавшей доской.

Я поднялся, морщась от боли в каждой мышце, и подошёл.

Здание выглядело жутко.

Строительные леса сгорели дотла — от них остались только обугленные огрызки, торчащие из земли как гнилые зубы. Каменные стены уцелели, но покрылись чёрными разводами копоти. Сажа легла причудливыми узорами, словно кто-то нарочно расписал фасад гигантской кистью. Оконные рамы знатно подпалило, стёкла полопались от жара. Дверь обуглилась по краям.

Готическое здание, которое ещё вчера казалось почти готовым, теперь выглядело как после осады.

— Повезло, — сказал Угрюмый, не оборачиваясь.

— Повезло?

— Что оно каменное и особняком стоит. — Он сплюнул в сторону. — Было бы деревянным — дотла бы выгорело и пол-Слободки с собой утянуло.

Я смотрел на закопчённые стены и думал о том же. Деревянные дома в Слободке стояли тесно, крыша к крыше. Одна искра — и пошло бы по цепочке. Десятки семей остались бы без крова. Дети, старики, все эти люди, которые сейчас переводили дух вокруг нас.

Белозёров это понимал? — мелькнула мысль. — Или ему плевать?

Скорее второе. Для таких, как он, Слободка — грязь под ногами. Сгорит — и чёрт с ней.

— Крыша цела? — спросил я.

— Цела. Стропила обгорели местами, но ничего опасного. — Угрюмый задрал голову, разглядывая кровлю. — Степан глянет, скажет точнее, но я так смотрю — выдержит.

Матвей подошёл, встал рядом. Тимка плёлся за ним, протирая глаза.

— А внутри? — спросил Матвей.

— Сейчас посмотрим.

Угрюмый толкнул дверь. Та скрипнула, но открылась.

Внутри было не так плохо, как я боялся. Пол залит водой — всю ночь мы лили её, не жалея. Стены в потёках, пахло дымом и сыростью. Утренний свет пробивался сквозь закопченые окна, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Я прошёл по залу, касаясь стен. Камень был тёплым — ещё не остыл после ночного жара.

— Жить будет, — буркнул Угрюмый за спиной. — Отмоем, проветрим.

Я прикинул в уме. Вымыть стены и полы — два-три дня. Рамы оконные, стёкла — время и деньги. Деньги, которых и так в обрез.

Но главное — стены стоят. Крыша держит. Печи готовы. Отделались легким испугом, можно сказать.

Могло быть хуже, — подумал я. — Могло быть гораздо хуже.

Вышли обратно на улицу. Солнце пробилось сквозь дым, бросило на площадь бледные лучи. Люди начали подниматься, разминать затёкшие ноги. Дети носились между взрослыми, ещё не понимая, что произошло, радуясь неожиданному приключению.

Жизнь продолжалась.

— Кто это был? — спросил Матвей тихо, так, чтобы другие не слышали. — Поджигатели?

Я посмотрел на него. Потом на «Веверин», стоящий назло всем, кто хотел его уничтожить.

— Белозёров, — сказал я. — Больше некому.

Матвей нахмурился.

— Уверен?

— Вчера вечером он мне сам намекал.

— И что теперь?

Хороший вопрос. Я смотрел на закопчённые стены и думал. Белозёров ударил. Первый раз, но явно не последний. Он будет бить снова и снова, пока не сломает или не уничтожит.

Что теперь?

— Теперь, — сказал я медленно, — мы восстанавливаем и открываемся. Вовремя. Всем врагам назло.