Девушки с тёмными судьбами - Вудс И. В. - Страница 6

Еще она помнила танцы.

Помнила чувство восторга, когда поднимала руки к потолку, и тишину, царившую в рядах обитых бархатом кресел. Помнила приятное напряжение во всем теле, помнила, как выгибала спину и вставала на пуанты, как закрывала глаза, когда мелодия, которую она больше не могла собрать воедино, достигала мощного крещендо. Помнила единство движений с другими танцорами, чьи лица смешались у нее в сознании, хотя некоторые из них, вероятно, были ее друзьями. Она помнила, как они двигались вместе, словно текущая река. Как мир расплывался, пока она кружилась и вращалась на сцене, как зрители сливались с фоном, а тот, в свою очередь, растворялся в темноте грохочущего аплодисментами зала. Кружилась, кружилась и…

И ловила на себе голодный взгляд Малкольма. Он буквально пожирал ее глазами.

Эмберлин хотела стать знаменитой. Чувствовала глубоко внутри этот ненасытный огонь желания, который невозможно забыть и отринуть, – его пламя пробивалось даже сквозь туман, окутывающий ее сейчас. Испытывала сильнейшую и отчаянную жажду достичь стольких вещей. Чтобы ее имя красовалось на театральных афишах по всему миру и срывалось с уст незнакомцев. Чтобы зрители восхищенно молчали, в неверии наблюдая за волшебством, которое творило ее тело, когда она одна танцевала на сцене. Она хотела, чтобы весь мир открылся перед ней.

Большинство из ее мечтаний сбылись. Но не так, как она всегда мечтала. Она никогда не хотела, чтобы все случилось подобным образом.

– Хочешь славы, девочка? – нашептывал ей Малкольм из тени. – Я вижу в тебе огромный потенциал. Я могу сделать из тебя величайшую танцовщицу, которую когда-либо знавал мир.

Из-за того, как он наблюдал за ней из темноты, как с его губ слетело обещание всего, чего она желала, Эмберлин могла дать только один ответ. И эти слова предопределили ее судьбу.

– Больше всего на свете, – прошептала она мужчине из тени.

Малкольм хищно ухмыльнулся:

– Это все, что я хотел услышать.

Она не знала, на что соглашается. Даже не представляла, что впускает в свою жизнь настоящего монстра.

Эмберлин смотрелась в зеркало в гримерной комнате, а в ушах ее звенели собственные предательские слова. Глаза опухли после бессонной ночи в постели: она боролась с обрывками воспоминаний, которые прогрызали путь в ее сердце.

Эсме больше нет.

Хэзер тоже.

Но Эмберлин все еще оставалась здесь.

– Десять минут до начала, – донесся из-за двери голос рабочего сцены, вырывая Эмберлин из транса, вызванного горестными размышлениями.

Она сидела за туалетным столиком в гримерной, уставленной зеркалами и залитой ярким светом, который только усиливал тревожные чувства. Другие Марионетки тем временем добавляли последние штрихи к своим элегантным нарядам, наносили на веки темные тени и подкрашивали губы. Между прекрасными танцовщицами не ощущалось никакого волнения. Не было ни громкого смеха, ни шуток, которыми они то и дело перебрасывались, как в обрывках воспоминаний Эмберлин о прошлой жизни. Сейчас раздавались лишь приглушенные голоса и тихие разговоры. В воздухе висело принятие того, что должно вот-вот случиться. Удушающая, тяжелая скорбь, когда они внезапно забывали не смотреть на пустой стул Хэзер, заглушала все остальное.

Эмберлин обмакнула палец в горшочек с измельченными лепестками роз, в последний раз нанесла пасту на губы и осмотрела себя в зеркале. Она нахмурилась, яростно дергая огненно-рыжие локоны, каскадом ниспадавшие до талии. Прическа все еще была не идеальна – слишком растрепанная.

– Позволь мне помочь. – Алейда внезапно возникла рядом и отпихнула руку Эмберлин. Лиф ее белоснежного платья блестел в свете гримерной, отчего теплый оттенок кожи казался почти сияющим. Запах духов с ароматом роз коснулся носа Эмберлин. – Нужно нежно проводить по ним пальцами, вот так. Я показываю тебе каждый вечер, – сказала она с легкой укоризненной улыбкой.

Эмберлин встретилась в зеркале с теплым взглядом Алейды и откинулась на спинку стула.

– Волосы меня не слушаются, – выдохнула она.

– Слушались бы, не сгребай ты их, как кучу листьев. Будь поласковее.

С уст Эмберлин невольно сорвался нервный смешок, а потом они снова погрузились в молчание. Она внимательно наблюдала, как Алейда разделяет ее локоны так, чтобы они мягкими волнами струились по спине.

– У нас все в порядке? – тихо поинтересовалась Эмберлин. Она не переставала думать об их вчерашнем разногласии. О резком отказе Алейды податься с ней в бега.

Алейда оторвала взгляд от прически и с удивлением уставилась на Эмберлин.

– Конечно, мы в порядке, глупышка. У нас всегда все хорошо. Иначе и быть не может.

Эмберлин кивнула, но так и не смогла заставить себя улыбнуться. Не тогда, когда ей казалось, что она останется здесь навечно. Не тогда, когда она застряла здесь, не в силах уйти, пока Алейда не согласится бежать вместе с ней. Теперь же Эмберлин сомневалась, что подруга вообще когда-нибудь согласится. Совсем скоро они вновь станут свидетелями того, как Малкольм губит очередную душу, выбранную им для роли Марионетки. Эмберлин не знала, сможет ли выдержать это. Она тяжело сглотнула и снова кивнула, показывая, что услышала ее.

Алейда наклонилась и обхватила Эмберлин за плечи, прижимая к себе так нежно, чтобы не задеть только что уложенные локоны. Затем протянула руку, взяла с туалетного столика опаловую диадему и аккуратно закрепила ее на макушке Эмберлин. Украшение переливалось всеми оттенками розового, голубого и зеленого в зависимости от того, как на него падал свет.

Эмберлин ненавидела эту диадему. Именно она выделяла ее среди других. Делала главной звездой шоу Малкольма. Благодаря ей Эмберлин всегда выглядела на сцене как королевская особа из далекой, далекой страны. Роль ее была настолько проникновенной, что она получила прозвище. Принцесса Нью-Коры.

– Вот так. Теперь ты готова, – мягко сказала Алейда, отступая на пару шагов, чтобы Эмберлин могла встать и получше рассмотреть себя в зеркале.

Белоснежное платье словно излучало свет и мерцало, обнимая ее соблазнительную фигуру. Книзу оно расходилось на множество тюлевых юбок – настолько пышных, что по ширине могли бы посоперничать с ее вытянутой вбок рукой. На шелковых пуантах с жесткими мысками и повязанными вокруг икр лентами не было ни пылинки. Эмберлин попробовала встать на них, растягивая мышцы до сладкой боли, и перенесла вес тела на носки.

В дверь снова постучали, и послышался голос рабочего сцены:

– Ну что, дамы, пора начинать!

Остальные Марионетки поднялись со своих мест, шурша юбками и оставляя после себя шлейф ванильной пудры. Руками привычно разгладили костюмы, хотя все они были не менее чем безупречны. Их обычные лица и невзрачная одежда, которую они носили каждый день, преобразились. В отличие от Эмберлин, их длинные локоны были уложены в надушенные короны, а кожа припудрена так, что казалось, будто проводишь кончиками пальцев по лепестку розы.

Эмберлин и Алейда замыкали шествие, следуя за сестрами по узким коридорам театра. Наряды других Марионеток, как и у Алейды, были менее сияющими и вычурными. Если Эмберлин выглядела как настоящая принцесса, то остальные были простыми аристократками, заискивающими дамами, отчаянно жаждущими внимания Эмберлин на сцене. Малкольм хотел, чтобы его главная Марионетка выделялась. Если не идеальной прической, то хотя бы ослепительным блеском платья.

Но остальные не осуждали Эмберлин за ее высокое положение. За то, что Малкольм был к ней так благосклонен.

Они ее жалели.

Когда Марионетки пришли за кулисы, суета прекратилась. Рабочие сцены, служившие здесь годами, до сих пор спотыкались на ходу и останавливались, чтобы насладиться их божественным обликом. Эмберлин смотрела прямо перед собой, зная, что все внимание приковано к ней. Она была уверена, что живущее в крови Марионеток проклятие делало их еще более привлекательными. Темная магия, струившаяся в их телах, заставляла других поддаться желанию обладать ими. Утонуть во всеобъемлющей зависти.