Учительница строгого режима - Черникова Саша - Страница 3

Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Грудь распирало от горячего, горького кома. Комка стыда, отчаяния и ярости. Ярости на неё, на себя, на весь этот несправедливый мир, который забрал Юлю и оставил меня одного с маленьким, яростным мальчиком, которого я не понимал и не мог усмирить.

Я смотрел на её непроницаемое лицо, на эти губы, которые выносили мне приговор, и мне хотелось закричать. Кричать, что я не знаю, как это – быть отцом Даниила, когда меня лишили его матери. Что я тону. Что каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров, в которых он ненавидит меня, а я теряю его. Что я сломался четырьмя годами ранее и до сих пор не могу собрать свои осколки обратно.

Но я не закричал. Я лишь стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и опустил голову, чтобы она не увидела предательскую влагу, выступившую на глазах. Я не мог позволить себе заплакать здесь, перед этой женщиной, которая, казалось, была высечена из гранита.

– Что вы предлагаете? – выдавил я наконец, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.

– Вам нужен квалифицированный психолог.

– Мы это уже проходили, Марина Арнольдовна. Даниил категорически отказывается принимать помощь психолога.

Учительница многозначительно замолчала, а потом поднялась из-за стола и прошлась по кабинету, теребя пальчиками бусики на своей тонкой шее, методично цокая каблуками. Я смотрел на неё с опаской, и от её молчания становилось все хуже.

Наконец, она остановилась напротив стола и взглянула на меня.

– Я хочу посмотреть, в каких условиях живёт Даниил.

– В смысле?

– Как учитель и классный руководитель вашего сына, я имею право знать, что происходит у него дома.

– Вы хотите приехать к нам в гости?

Я ожидал чего угодно, только не этого. Эта очкастая кобра собирается сунуть свой остренький носик в нашу семью по самое не балуй.

– Я хочу понять, почему такой умный и сообразительный мальчик вытворяет в школе непонятно что. Даниилу всего лишь нужно установить некоторые правила, придерживаться их, быть последовательным, научиться уживаться с другими детьми. Иначе… – Она сделала паузу, давая словам набрать вес. – Иначе его просто исключат из этой школы.

– Мы сами справимся. Без вас.

– Я знаю, что вы сменили уже не одну школу. Это говорит о том, что вы уже не справляетесь.

– Может, здесь, в школе всё обсудим?

– Вы чего-то боитесь, Павел Андреевич? Или не доверяете моему педагогическому опыту?

Эта ведьма вывернула мне наружу все кишки. Мне было невыносимо больно. Унизительно. Стыдно.

Но где-то глубоко, под грудой этого негатива, шевельнулось что-то новое. Не надежда. Ещё нет. Но… вызов.

Терять уже было нечего.

– Когда вы хотите приехать, Марина Арнольдовна? – упавшим голосом спросил я.

– Как насчёт субботы? Выходной день. Вам будет удобно?

– Хорошо. Будем рады с сыном вашему визиту.

– В субботу в девятнадцать часов, – подвела итог учительница. – Всего доброго, Павел Андреевич.

Дверь кабинета Марины Арнольдовны закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба. Я стоял, пытаясь перевести дух.

В ушах всё ещё стоял металлический привкус её слов, а в груди бушевал ураган из стыда, гнева и беспомощности. Я чувствовал себя абсолютно разбитым, уничтоженным, растоптанным.

Ничтожеством.

– Пап, что она сказала?

Голос сына был тихим, настороженным. Его вызывающая, наглая маска куда-то испарилась. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный, животный страх. Он ждал приговора. Ждал, что я сейчас взорвусь, начну кричать, отчитаю его перед всем коридором.

И я увидел в нём не монстра, не исчадие ада, а просто маленького, напуганного мальчика, который знает, что натворил что-то ужасное, и теперь ждёт расплаты.

Он ждал удара. А я… я решил сделать то, чего от меня никто не ожидал. Даже я сам.

Я присел перед сыном на корточки и обнял его, крепко прижав к себе.

– Ты прав, сынок, – тихо сказал я, чтобы меня слышал только Даня. – Марина Арнольдовна крыса! Настоящая Ондатра в очках.

Его глаза округлились до предела. Он явно ожидал чего угодно, но только не этого. Его брови поползли вверх, а губы недоверчиво приоткрылись. В его позе появилась неуверенность.

– Что? Пап, ты в порядке? – выдавил он.

– В полном. Мы с тобой должны объединиться. Если ты мне не поможешь, твоя училка меня со свету сживёт.

– Хорошо, пап… А что мне нужно делать?

– Давай обсудим это не здесь? – предложил я. – Пообедаем в кафе? Закажем твои любимые пончики?

– Ладно, пап.

Даня насторожился ещё сильнее. Вместо того чтобы надавать ему по шее и прочесть поучительную лекцию, я вёл себя совершенно доброжелательно. Конечно, это выглядело странно.

Мы ехали в кафе в гнетущем молчании. Даня уткнулся носом в окно, а я ломал голову над тем, как же до него достучаться. Угрозы и нотации явно не работали.

Как бы меня ни выбесила училка сына, она была совершенно права: я никудышный отец. Чтобы сблизиться с сыном, нам нужно было общее дело или общая беда.

Проблема у нас уже была, но сын отказывался её признавать. Хотя бы у меня хватило мужества согласиться с тем, что пришло время для тяжёлой артиллерии. Отчаянных мер.

И, кажется, я придумал, что поможет нам объединиться.

Кафе пахло жареным маслом, сахаром и детским счастьем. Мы заказали два чизбургера, две порции картошки фри и две большие колы – наш давний ритуал перемирия и пончики для Дани. Пока ждали, он методично разламывал все соломинки в стаканчике и строил из них подобие вигвама.

Он ни о чём меня больше не спрашивал, как будто чувствовал, что разговор будет серьёзнее некуда.

А я продолжил продумывать свой план. Наконец, мы забрали нашу еду.

– Знаешь, Дань, – начал я невинно, разворачивая бумажную салфетку. – Я сегодня кое-что осознал, пока беседовал с нашей дорогой Ондатрой.

Он недоверчиво покосился на меня, ожидая подвоха.

– Что? Что она старая дева? – макая картошку в кетчуп, предположил он.

– Ну, это тоже, – согласился я. – Но главное – я понял, что я, пожалуй, худший отец в мире. Прямо-таки чемпион по провалам в родительстве.

Он перестал жевать, удивлённый таким поворотом.

– И?

– А у общества, – я сделал таинственную паузу. – Есть на этот случай план «Б».

– Какой ещё план «Б»? – он уже отложил картошку.

– Ну, знаешь, – я принялся разворачивать свой чизбургер с таким видом, будто обсуждал погоду. – Если папа не справляется… ребёнка могут забрать. Назначить нового папу. Или маму. Или отправить в специальное учреждение.

– В какое учреждение? – глаза Дани стали по полтиннику.

– Ну, там, где все ходят строем, едят манную кашу по расписанию и отбой в девять. Без планшетов. Без картошки фри. И самое ужасное… – я понизил голос до драматического шёпота. – Там заставляют делать зарядку по утрам. Под бодрячок из динамиков. Детский дом называется.

Даня побледнел. Было очевидно, что мне наконец-то удалось его хоть чем-то пронять.

– Ты врёшь. Пап, скажи, что ты пошутил!

– Думаешь, мне сейчас до шуток? – я сделал глоток колы. – Там даже тапки надо ставить носками в одну сторону. А если не поставил – всё, лишаешься вечернего просмотра мультиков. Суровые, Дань, там нравы. Я буду навещать тебя. Если разрешат, конечно. Откуда мне знать, как ты там будешь себя вести.

Он молча переваривал информацию, в его глазах читался неподдельный испуг.

– И… и они могут меня забрать? Это тебе Ондатра сказала?

– Ну, если я и дальше буду таким же беспомощным, как сейчас, то да, – вздохнул я театрально. – Приедет комиссия. Посмотрит на твои двойки, на моё отчаяние… И скажет: «Ага, Медведев-старший не потянул. Отправляем Медведева-младшего в детский дом. Или того хуже – к тёте Жанне на постоянное место жительства.