Снегурочка для (реального) Деда - Лунная Ая - Страница 2

Его брови почти неуловимо ползут вверх. Удивление. Он явно не ожидает отказа.

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты несла лишние расходы.

– Абсолютно. – Я стараюсь вложить в голос ту самую «сталь», которую, как мне кажется, он в нем слышит. Это невероятно трудно, когда всё внутри трепещет.

Он внимательно смотрит на меня, будто заново оценивая. Потом медленно убирает карту обратно в кошелек. Действие неспешное, полное размышления.

– Хорошо. Как скажешь. – Он откидывается на спинку кресла, его пальцы смыкаются на столешнице. – Тогда давай перейдем к сути. Я хочу понять твой… актерский диапазон.

Он встает и неспешно обходит стол. Проходя мимо моего кресла, он на мгновение задерживается. Пространство между нами сжимается, наполняясь теплом его тела и густым древесным ароматом. Рукав его пиджака касается моего плеча. Легко, почти невесомо. Но этого достаточно, чтобы по моей коже пробежали мурашки, а дыхание перехватило. Это прикосновение обжигает сильнее, чем любое слово. Он не смотрит на меня, но я чувствую его внимание всем телом, как физическое давление.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Вот оно. Начинается.

– Артем любит сказки. Но не примитивные. Ему нравится, когда у персонажей есть характер, – продолжает Мирон, и его голос смягчается, когда он произносит имя сына. Это то самое, редкое изменение интонации, ради которого я готова на безумства. – Поэтому я хочу посмотреть, как ты взаимодействуешь с материалом. Сыграй мне что-нибудь.

Мозг в панике застывает в синем экране. «Сыграй что-нибудь». Звучит как вызов. Не просьба, а проверка на прочность: насколько далеко я готова зайти в этой нелепой роли, которую сама на себя нацепила.

– Прямо… сейчас? – выдавливаю я.

– Прямо сейчас, – его губы трогает подобие улыбки. Не насмешливой, но… заинтересованной. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах. Задерживается на моих губах. И на секунду – всего на долю секунды – мне кажется, что он меня дразнит. Не как начальник подчиненную, а как мужчина женщину.

Это осознание обжигает сильнее,чем любая паника. В нем опасная, пьянящая игра.

Кровь бьет в лицо. Я чувствую, как горят щеки. Но отступать поздно. Я перехожу черту, когда вызываюсь стать его Снегурочкой. Теперь нужно играть до конца.

Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза на мгновение, пытаясь отыскать в памяти обрывки школьных спектаклей. «Царевна-Лягушка»? Нет. Слишком пафосно. Что-то простое… ближе к жизни.

Я открываю глаза, откашливаюсь и, глядя в пространство где-то над его плечом, произношу фразу, которую сама не ожидаю:

– «Иван-царевич, – говорю я, и голос мой дрожит, но не от страха, а от попытки вложить в него капризные, горькие нотки, – ты зачем мою лягушку в болото швырнул? Она же квакала мне колыбельные!»

Я не смотрю на него. Я представляю себе капризную царевну, избалованную и обиженную. Свожу пальцы в замок перед собой, поднимаю подбородок.

В кабинете повисает тишина. Я рискую опустить взгляд на него.

Мирон смотрит на меня. На его лице нет ни смеха, ни раздражения. Есть… изумление. А потом уголки его губ дрожат, и он смеется. Тихим, грудным, настоящим смехом. Он трет пальцами переносицу, как делает это, когда устает, но сейчас это жест не усталости, а… нежности?

– Колыбельные, – повторяет он, всё ещё улыбаясь. И этот смех, эта улыбка делают его моложе. Стирают с его лица десять лет суровой сдержанности. – Ладно. С характером проблем нет, это ясно.

В его взгляде появляется что-то новое. Не начальственная оценка, а живой, неподдельный интерес.

– Договорились, Вера. Ты – моя Снегурочка.

В тот момент я понимаю две вещи. Первая: я готова провалиться сквозь землю от стыда. А вторая: чтобы снова увидеть, как он смеется, я готова швырнуть в болото целый зоопарк нарисованных лягушек. И это осознание – самое страшное и самое прекрасное за все два года моей тихой, безнадежной любви.

Последние минуты рабочего дня я провожу, ощущая на себе взгляды. Они как иголки: острые, колкие. Я утыкаюсь в экран, делая вид, что сверяю данные, но цифры расплываются. Внутри всё ещё горит от смеха Мирона и от стыда за свою неумелую сценку.

Когда часы наконец показывают семь, я выскакиваю из офиса, будто за мной гонятся. Но не успеваю я сделать и десяти шагов по промозглому вечернему тротуару, как к обочине плавно подкатывает темный седан. Заднее стекло опускается, и я вижу его.

Мирон. Он сидит в глубине салона, и свет от уличного фонаря выхватывает резкие линии его щек, влажные от дождя волосы, зачесанные назад, и безупречный воротник белой рубашки. Он выглядит как человек из другого мира, за стеклом – теплого, тихого, защищенного.

– Вера, – его голос звучит глуховато из салона. – Садитесь. Подброшу.

Я замираю, не в силах вымолвить слово.

– Или, если вам нужно купить что-то для костюма, – он слегка кивает, – можем заехать в торговый центр. Не стесняйтесь.

Он снова предлагает помощь. Деньги. Услуги. Это естественно для него, как дышать. Но для меня – оглушительно. Я вижу в его глазах не навязчивость, а… ответственность. Чувство долга человека, который берет на себя чужую проблему.

– Спасибо, – наконец выдавливаю я, сжимая ремешок сумки. – Но всё в порядке. У меня есть костюм. И… я сама.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, его взгляд тяжелый и оценивающий. Потом едва заметно кивает.

– Как скажете. До завтра.

Стекло ползет вверх, скрывая его лицо, и машина бесшумно трогается, растворяясь в потоке машин. Я стою, как вкопанная, всё ещё чувствуя на себе вес его взгляда и сжигаемая странной обидой. Он видит меня слабой, нуждающейся в опеке.

Тишина в моей квартире обманчива. Снаружи – лишь редкий шум машин и хруст снега за окном. Внутри – оглушительный гул мыслей, в центре которого он. Мирон. Его «Как скажете. До завтра», произнесенное из глубины темного салона, всё ещё звенит в ушах, смешиваясь со стыдом и пьянящей гордостью.

Я отбрасываю сомнения. Надеваю корону. И начинаю.

Мой плюшевый мишка, почтенный Михаил Потапович, взирает на мои потуги с вечным молчаливым одобрением. Стишки путаются, песенка про елочку упорно не желает звучать бодро, превращаясь в заунывную балладу. Но я не сдаюсь. Я представляю его – Артема. Серьезного мальчика с грустными, как у Мирона, глазами. И мне так хочется увидеть в них не разочарование, а искорку настоящего, детского восторга.

В разгар моей очередной попытки вжиться в образ Снегурочки, которой надоели проказы лесных зверушек, резко и оглушительно звонит домофон.

Сердце прыгает в пятки. Кто?.. Мысли о Мироне настолько яркие, что на секунду мне кажется, что это он. Безумие.

– Д-да? – выдавливаю я в трубку.

– Курьер. Вам посылка.

Минуту спустя я держу в руках продолговатую картонную коробку. Без опознавательных знаков, просто адрес и мое имя. Внутри, под слоем мягкой папиросной бумаги, лежит… облако.

Я достаю его. Это шаль. Невероятной, почти невесомой белизны, из тончайшей кашемировой шерсти. Она струится в руках, обещая тепло и нежность. К ней не приложено ни открытки, ни чека. Но я знаю. Знаю так же безошибочно, как чувствую его взгляд в спину.

От М.

Это он. Мирон. Присылает мне шаль. Не деньги, не официальную благодарность. А вот это – нежное, воздушное, пронзительно трогательное…

Я накидываю её на плечи. Мягкая ткань обнимает меня, согревая лучше любого отопления. И это не просто тепло. Это… забота. Та самая, что идет не из чувства долга, а от сердца. От его закрытого, молчаливого сердца.

И это пугает. Потому что за всю мою жизнь никто и никогда не дарил мне ничего столь… личного. Бесполезного и прекрасного. Подарки в приюте были практичными: носки, мыло, карандаши. Подарок Мирона не имеет утилитарной ценности. Он ценен сам по себе, как жест. А жесты, в моем опыте, всегда имеют скрытую цену. Сердце сжимается от предвкушения, в котором смешались надежда и старый, знакомый страх.