Обезьяна – хранительница равновесия - Мертц Барбара - Страница 18

Когда мы достигли другого берега, и маленькая лодка остановилась, я ждала, что кто-нибудь хлопнет меня по плечу и скажет: «Молодец!» или «Отлично справилась!» – в общем, что-нибудь в этом роде. Но никто из них не произнёс ни слова. Они сидели неподвижно, словно две статуи-близнецы, уставившись на меня. Кровотечение из раны на горле Давида прекратилось. Сама рана выглядела как тонкая тёмная нить.

– Да не сидите вы просто так, – раздражённо выпалила я. – Лучше вернёмся на дахабию, где сможем спокойно поговорить. Мне нужен глоток воды, сигарета, сменная одежда, удобное мягкое кресло и…

– Придётся довольствоваться одним из четырёх, – перебил Рамзес, шаря под сиденьем. Он протянул мне фляжку. – Нам нужно закончить разговор, прежде чем мы вернёмся на дахабию. Матушка вечно околачивается где-то рядом, и я не хочу, чтобы она подслушала нас.

Я жадно пила тёплую воду, мечтая о чём-нибудь покрепче. Затем вытерла рот рукавом и протянула бутылку Давиду.

– Юсуф Махмуд нас предал, – заявила я. – Это была засада. Ты её ждал.

– Не будь идиоткой, – грубо ответил Рамзес. – Если бы я предвидел засаду, я бы не допустил… То есть, я бы действовал иначе.

– Не понимаю, как ты мог бы действовать эффективнее, – призналась я. – Вы с Давидом, должно быть, заранее продумали, как быть, если что-то пойдёт не так.

– Мы всегда так поступаем, – согласился Рамзес. – Не обращай внимания на самообольщение, Нефрет; дело в том, что я достаточно сильно просчитался. Нам повезло, что мы остались невредимы.

– Повезло?! – возмущённо воскликнула я.

Рамзес открыл рот, но Давиду на этот раз удалось его опередить.

– Сегодня меня спасли не удача, а сообразительность и мужество Нефрет. Спасибо тебе, сестра. Я не видел ножа, пока его не приставили к моему горлу.

Рамзес слегка изменил позу.

– Я и не заметил ножа, пока он не выпал из её руки.

Им потребовалось достаточно много времени, чтобы признать это. Я не смогла удержаться.

– Это потому, – заметила я, – что никто из вас не знает…

– … вообще ничего о женщинах? – закончил Рамзес.

Высоко в небе ярко светила луна. И в лунном свете я ясно видела его лицо. Это выражение я называю лицом каменного фараона, суровым и отстранённым, как статуя Хефрена^[65] в музее. Я думала, что он сердится, пока он не наклонился ко мне, не стащил со скамьи и не обнял так крепко, что рёбра захрустели.

– Когда-нибудь, – сказал он сдавленным голосом, – ты заставишь меня забыть, что я должен быть английским джентльменом.

Ну, дорогая, я была рада! Годами я пыталась разбить его скорлупу и заставить вести себя по-человечески. Иногда мне это удаётся (чаще всего, когда я испытываю его характер!), но этот момент никогда не длится долго. Воспользовавшись этим моментом, я сама обняла его, когда он захотел отстраниться.

– Ты дрожишь, – подозрительно пробормотала я. – Ты что, смеёшься надо мной, дьявол тебя побери?

– Я не смеюсь над тобой. Я трясусь от ужаса. – Мне показалось, что его губы коснулись моих волос, но, должно быть, я ошиблась, потому что он вернул меня на жёсткое сиденье с таким грохотом, что мои зубы застучали. У Рамзеса самые грозные брови из всех, кого я знаю, включая профессора. И сейчас они сошлись на середине лба, словно расправленные чёрные крылья. Я была права с самого начала. Он разъярён до предела!

– Чёрт возьми, Нефрет! Неужели ты никогда не научишься останавливаться и думать, прежде чем действовать? Ты была быстрой, храброй, умной и всё такое, но тебе ещё и чертовски повезло. Однажды ты навлечёшь на себя серьёзные неприятности, если бросишься действовать без…

– Уж кто бы говорил!

– Я никогда не действую необдуманно.

– О нет, только не ты! У тебя чувств не больше, чем у…

– Определись уже наконец, – процедил Рамзес сквозь зубы. – Я не могу быть одновременно импульсивным и бесчувственным

Давид взял меня за руку (вернее, за сжатый и поднятый кулак):

– Нефрет, он бранится, потому что испугался за тебя. Скажи ей, Рамзес. Скажи ей, что ты не сердишься.

– Я зол. Я…– Он замолчал, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Брови вернулись в нормальное положение. – Злюсь на себя. Я подвёл тебя, брат. Я подвёл и Нефрет. Ей не пришлось бы так ужасно рисковать, будь я более бдительным.

Давид схватил протянутую руку Рамзеса. Его глаза блестели от слёз. Давид сентиментален настолько же, насколько Рамзес – нет. Я, как тебе известно, полностью за сентиментальность, но его реакция поразила меня, и я тоже стала дрожать.

– Ничего подобного, – строго возразила я. – Как всегда, ты берёшь на себя слишком много, Рамзес. Преувеличенное чувство ответственности – признак излишнего эгоизма.

– Один из знаменитых афоризмов матушки? – Рамзес снова стал самим собой. Он отпустил руку Давида и сардонически улыбнулся мне.

– Нет, лично мой. На этот раз виноваты были вы оба. Вы бы увидели нож, как и я, если бы ваше мужское самодовольство не решило, что не стоит опасаться женщины. Мои подозрения зародились в тот самый момент, как она появилась; слишком уж странным было то, что прилично одетая дама появилась на улице одновременно с нами, хотя до этого мы не видели никаких признаков жизни в доме. Заведения подобного сорта не настолько осмотрительны, чтобы…

– Ты высказала свою точку зрения, – отрезал Рамзес, глядя на меня свысока.

Что-то зашуршало в камышах вдоль берега. Никто из нас не вздрогнул; даже я научилась различать движения крысы и человека. Правда, я не очень-то люблю крыс, и мне хотелось домой.

– К чёрту всё это, – отмахнулась я, пытаясь смотреть на него свысока (что непросто, когда собеседник почти на фут выше). – Благодаря нашим общим сообразительности и отваге мы ушли невредимыми, с папирусом, но так и не решили главный вопрос: как остаться невредимыми. Что пошло не так?

Рамзес откинулся на спинку сиденья и потёр шею. (Клей чешется даже после того, как его смыли.)

– Всегда существовала вероятность, что Юсуф Махмуд задумал нас обмануть – оставить себе и деньги, и папирус. Но он не мог даже надеяться провернуть такое мошенничество, не убив нас обоих, и я сомневался, что он рискнёт. У Али-Крысы и его молчаливого друга определённая… репутация в Каире.

– Надеюсь, вымышленная репутация, – заметила я.

Они обменялись взглядами.

– В основном, – подтвердил Рамзес. – В любом случае, я решил, что риск невелик. У Юсуфа Махмуда тоже имеется определённая репутация. Он торгует крадеными древностями и, возможно, способен обмануть собственную мать, но он не убийца.

– Тогда он, вероятно, обманул какого-то другого вора, чтобы заполучить папирус, – предположила я. – Это значит, что ворвавшиеся в дом охотились за украденным – и за самим Махмудом. А не за нами.

– Мне бы очень хотелось в это поверить, – пробормотал Рамзес. – Альтернатива, безусловно, крайне неприятна. Предположим, Юсуф Махмуд и его работодатели, кем бы они ни были, разработали хитроумный способ ограбления. Они выставляют папирус на продажу, заманивают потенциальных покупателей в дом, бьют их по голове, забирают деньги и уходят с папирусом. Они могут повторять этот процесс снова и снова, поскольку жертвы вряд ли признаются в участии в незаконной сделке. Но на этот раз Юсуф Махмуд решил заняться бизнесом самостоятельно. Он ждал остальных, но не так скоро. Он надеялся заключить сделку и скрыться с деньгами до прибытия сообщников. Он собирался запереть нас – я заметил, что он оставил ключ в двери с наружной стороны, что должно было вызвать у меня больше подозрений, чем случилось на самом деле – и оставить на произвол судьбы. Но сообщники появились раньше, потому что не доверяли ему. Вместо того, чтобы объединить усилия против нас, эти глупцы позволили жадности одержать верх над ними. Золото, как мне говорили, оказывает… деморализующее воздействие на людей со слабым характером.