Меченый. Огонь наших сердец (СИ) - Савинков Андрей Николаевич - Страница 2

— Виктор Фёдорович, что по вашей линии? — После прошлогодней попытки переворота в СССР происходили часто невидимые, но при этом титанические сдвиги. Вот, например, раньше контактами со «странами народной демократии» занимался иностранный отдел ЦК, и, если быть честным, качество его работы было… неудовлетворительным. Теперь этот участок работы перекинули на МИД, оставив ЦК чисто контролирующую и идеологическую функцию.

— Ничего практически, товарищ Генеральный секретарь. Пхеньян в ответ на наши запросы заявляет, что лишь защищает свою территорию.

— Ага, обстреливая Сеул, — хохотнул Лигачёв. Однако по его серьёзным глазам было понятно, что ему совсем не смешно.

— А вообще у нас есть рычаги влияния на Кима?

— Можем перекрыть ему поставки нефти, продовольствия, оружия, — пожал плечами Рыжков. — Что мы, правда, будем делать тогда с корейцами, которые у нас работают?

— А что Пекин? Как наши китайские друзья на всё это дело смотрят?

— Ограничились формальной нотой, призывающей стороны к мирному решению конфликта. Китайцам не до того. Они власть делят…

Летом 1988 года в Китае наконец прорвало тот нарыв, который образовался ещё зимой 1987 года после смерти Дэн Сяопина. Тогда ни консерваторы, ни реформаторы взять власть то ли не смогли, то ли не рискнули, а главой ЦВС назначили «компромиссную фигуру» — мэра Шанхая Цзян Цзэминя.

^{(Цзян Цземинь)}

Тут нужно сделать небольшое отступление и дать пояснение насчёт структуры органов государственной власти в КНР. Там был Генеральный секретарь — Ху Яобан, глава Совета министров — Чжао Цзыян, и, казалось бы, имея в руках две основные должности, реформаторы могли претендовать на полноту власти. Однако в Китае военная, идеологическая и кадровая ветви власти во времена Дэн Сяопина были, можно сказать, выделены в отдельные направления. Идеологию и кадры курировали «консерваторы», а должность председателя Центральной военной комиссии, которая, например, Дэн Сяопину позволяла при необходимости снимать китайских генсеков, оказалась отдана условно нейтральному кандидату. Условно — потому что Цзян Цзэминь, будучи в некотором роде протеже Дэн Сяопина, стоял скорее на консервативных позициях, чем на реформистских. Но без массивного личного авторитета пост председателя ЦВС уже становился не столь ультимативно решающим.

Короче говоря, всё сложно было в Пекине даже для находящегося внутри участника, а если говорить про внешнего наблюдателя — то ещё сложнее. Мы фактически никак отслеживать политические перестановки в КНР не могли, оставаясь пассивными наблюдателями и реагируя уже на свершившиеся факты.

Ну и в общем шаткое равновесие во власти, продержавшееся чуть больше года, как раз летом 1988 года и начало рушиться. Катализатором стали экономические «успехи» реформаторов. В первую очередь речь идёт об инфляции, которая в первой половине 1988 года пробила «мастерский уровень» в 30%. Надо понимать, что Китай в эти годы во многом походил на перестроечный СССР. Ху Яобан «топил» за свободные цены и при этом накачивал экономику необеспеченными ничем юанями. В нашей истории количество денег в обращении — и это после снятия с должности главного реформатора и перехода к более консервативной стратегии — выросло на 46,7%! Тут этот показатель вплотную приблизился к 60% по причине сверхнормативного финансирования военки и других дополнительных расходов.

Фактически в Китае происходило то же самое, что в СССР: государство выдавало дешёвые кредиты, которые на местах вместо вложения в производство тупо проедались. Ну и разворовывались, естественно, куда без этого. Очевидно, в такой ситуации просто не могло не произойти разбалансировки цен и дефицита самых неожиданных товаров на местах.

Плюс сидящие на кадрах «консерваторы» всячески мешали построению «реформаторской» властной вертикали, что тоже не облегчало управление экономическими преобразованиями, а на идеологическом фронте по линии КПК начала продвигаться идея об ошибочности выбранного курса.

В той истории именно этот комплекс проблем в итоге привёл к событиям на площади Тяньаньмэнь, а в этой стал поводом перехода драки за власть из фазы тайных интриг в фазу открытого мордобоя. Пока было непонятно, чья возьмёт, мы, конечно, с гораздо большей теплотой восприняли бы победу «консерваторов» и разворот обратно к закрытости и ликвидации всех этих рыночных игр с капиталистами, но… Посмотрим.

— Товарищи, я вам задам один вопрос, вы только не удивляйтесь. А нам вообще Кима тормозить нужно? Может, нам выгодна эскалация? Пускай постреляют друг друга, сорвут Олимпиаду, заставят США нервничать — там военные бюджеты собираются на следующий год резать, ну вот не нужно, пускай вкладываются в железяки. Отправим Киму ещё Р-17, у нас же остались «керосинки»?

— Найдём, товарищ Генеральный секретарь, — кивнул министр обороны.

— Ну вот. Нужно только красные линии очертить. Чтобы там химическое оружие или какую ещё другую дрянь не использовали северяне, а то, зная Кима, с него станется. Что скажете, товарищи?

— Я против! — вскинулся молчавший до этого Рыжков, который как глава Совета министров тоже присутствовал на заседании. — Что мы выиграем от обострения конфликта, кроме морального удовлетворения? Ничего. А у нас, я вам напомню, с южнокорейцами договор подписан на строительство автозавода на территории дальневосточной СЭЗ. Там уже фундаменты залили, стены начали возводить, скоро оборудование поедет. Товарищи, мы последние годы успешно в своей политике делали ставку на прагматизм, так скажите мне, пожалуйста, с прагматической точки зрения — зачем нам ввязываться в этот конфликт?

— Автозавод — это не повод предавать северокорейских боевых товарищей…

Мнения, как водится, разделились. С одной стороны, устроить небольшую войнушку чужими руками было всегда приятно. Опять же — поддержать напряжённость на мировых рынках, а то вон нефть уже второй год демонстрирует устойчивый тренд на снижение стоимости.

С другой стороны — страшно. А ну как бахнут американцы ядеркой — все моральные стопоры фактически на использование оружия массового поражения-то сняты. Во-первых, просто не хотелось бы получать зону радиоактивного поражения вблизи своих границ, а во-вторых, как к этому отнесутся союзники по «красной коалиции»? Использовать ЯО в ответ мы, конечно же, не будем — это очевидно, но при этом можно оказаться в стане морально проигравших. США, конечно, тоже будут выглядеть не красавцами, но лучше иметь репутацию больного на голову ублюдка, чем слабака. В геополитике — так точно.

В итоге приняли половинчатое решение: оружие дать в ограниченном количестве и в максимально секретной обстановке, строго предупредить насчёт использования химии и вообще пределов эскалации конфликта. Официально выпустить дипломатический пресс-релиз, что мы, мол, против возобновления Корейской войны и призываем стороны к мирному урегулированию, предложить Владивосток как площадку, где можно спокойно встретиться и поговорить. И даже в Совбезе ООН можно попытаться резолюцию протолкнуть — её, что смешно, в итоге Лондон ветировал: британцам любой конфликт на дальних от них рубежах за счастье — насчёт осуждения эскалации. Неофициально — заранее обсудить ситуацию с союзниками, чтобы потом крайними не остаться. Хочет Пхеньян по морде получить от американцев — кто мы такие, чтобы этому мешать. Смены режима в КНДР мы, конечно, не допустим, но если их немного побомбят, то в целом интересы СССР от этого пострадать не должны.

Кульминацией же кризиса стало 18 июля. В этот день Пхеньян нанёс массированный удар с применением баллистики и своих 170-мм САУ «Коксан» по Сеулу. Всего было выпущено около сотни ракет, подавляющее большинство которых сумело прорваться сквозь южнокорейское ПВО и причинить достаточно серьёзные разрушения многомиллионному городу. Самый «удачный» прилёт получился по торговому центру, где по вечернему времени было много народу и который после попадания в него тонны взрывчатки с кучей ко всему прочему не успевшего выгореть ракетного топлива вспыхнул подобно спичке. Только в этом торговом центре погибло больше ста пятидесяти гражданских, а общее количество жертв вместе с ранеными приблизилось к отметке в тысячу человек.