Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 32

По избе пронесся шепот. Несколько казаков перекрестились. Даже вогулы, не все понимавшие русскую речь, почувствовали, что речь идет о чем-то зловещем.

— Кровь чья? Человеческая? — будто не веря услышанному, спросил Савва.

— Не разобрать было, — ответил Черкас. — Но много ее. И следы вокруг… Человечьи следы, много. Может, с десяток человек там топталось. Жутко там, атаман. Будто сам дьявол там пировал со своими слугами.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Поклонники темных сил, — глухо произнес Лиходеев. — Слыхал я от старых людей, что водятся такие. Душу дьяволу продают за силу нечистую.

— Не мели чепухи, — одернул его Иван Гроза, но в голосе его не было уверенности.

Торум-Пек внимательно слушал, его глаза сузились.

— Вот кто вашего охотника убил, — сказал Матвей Мещеряк. — Эти… кто там в лесу обряды справляет.

— Арбалет русский, — упрямо повторил Торум-Пек. — Местные такого оружия не знают.

— А если это наши? — вдруг сказал Иван Гроза, и все уставились на него. — Ну, русские, но не из нашего отряда? Может, кто из беглых?

Эта мысль была неприятной, но логичной. За время похода, как мне говорили, несколько человек действительно дезертировали, не выдержав тягот сибирской жизни. И кто знает, куда подались после этого.

— Или те, кто еще до нас в Сибирь пришли, — добавил я. — Беглые. В лесах скрываются.

Ермак молчал, обдумывая услышанное. Его взгляд был тяжелым, сосредоточенным. Наконец он заговорил:

— Торум-Пек, это наверняка те люди. Слишком похоже.

Вождь вогулов помолчал, опустив глаза вниз, затем поднял голову и сурово оглядел всех.

— Давайте думать, как нам вместе поймать их.

…Снег хрустел под нашими лыжами, когда мы пробирались сквозь глухой лес. Мороз стоял лютый, дыхание тут же превращалось в густой пар, а бороды казаков побелели от инея. Я шёл рядом с Черкасом Александровым — человеком, который наткнулся на то зловещее место, которое скорее всего связано с убийством и отрезанной головой охотника-вогула.

Путь занял несколько дней. Чем ближе подходили мы к указанному месту, тем глуше становился лес. Снег лежал нетронутый, лишь редкие заячьи следы пересекали поляну. Когда же настил показался меж деревьев, меня передёрнуло. Доски, почерневшие от сырости, были усеяны пятнами — кровавыми, да ещё какими-то выжженными знаками. В воздухе будто стоял тяжёлый кровавый дух.

Особо мерзко выглядела икона, прислонённая к ели: перевёрнутая, процарапанная крест-накрест, с выколотыми глазами. Рядом торчал идол-чурбан — будто человек, но искажённый, с тяжёлой башкой и скрюченными конечностями. Я невольно отвёл взгляд.

Вогулы бурчали что-то шёпотом, казаки крестились и мрачно переглядывались. Черкас молча ткнул пальцем на пень, где кора была содрана и остались глубокие следы верёвок. «Кого-то здесь держали», — сказал он, и у меня по спине пробежал холод.

Мы устроили засаду. Вогулы и казаки рассыпались по краям поляны, скрылись за деревьями. Огнестрельного оружия мы не брали — экономили порох. Только со мной был трофейный колесцовый пистолет. Так, на всякий случай. Я тоже устроился меж елей, стараясь не шевелиться и не шуметь. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Тишину нарушало лишь редкое потрескивание деревьев на морозе.

Большой вопрос, сколько нам сидеть в засаде. День, два, неделю? Людям, которые все это сделали, совсем необязательно было здесь часто появляться. Но других вариантов нет.

Однако нам повезло, долго ждать не пришлось. Сначала послышался далёкий шорох — шаги по снегу. Потом показались они. Десять человек, все бородатые, в тёмных, изношенных кафтанах и шапках. Русские. Не татары и не остяки или вогулы. Лица худые, странные. Похожи на бродяг, но не бродяги. Каждый нёс за плечами оружие — в основном луки, но у двоих были арбалеты.

Я невольно задержал дыхание. Люди подошли ближе и остановились — увидели чужие следы. Тут же схватились за оружие.

По знаку Черкаса казаки и вогулы немного показались из-за укрытий.

— Бросайте оружие! Сдавайтесь живьём — и останетесь целы! — крикнул он.

Но культисты (а как их еще называть?) сдаваться не собирались. Спешно начали вкладывать в луки стрелы, арбалетчики бросились заряжать свое оружие.

Ответа ждать не пришлось.

С трех десятков луков и арбалетов сорвались стрелы. Я видел, как первая же вонзилась в грудь тому, кто держал арбалет. Он осел на колени, хватая воздух. Второго пронзили сразу четыре стрелы, и он рухнул, даже не вскрикнув. Остальные кинулись врассыпную, кто к настилу, кто к деревьям. Но им было не уйти.

Бой длился недолго — меньше минуты. В нас вылетела лишь одна стрела, да и то, выпущенная в спешке и пролетевшая мимо. Криков не было. Эти странные люди умирали молча. Один из их пытался добежать до чащи, но несколько стрел в спину повалили его в снег. Один упал прямо на чурбан-идол.

Двое, отбросив оружие, подняли руки. Стояли молча, тяжело дыша, лица искажены от ненависти. Не ожидали нас тут увидеть. Казаки грубо скрутили им руки, повалили в снег, связали ремнями. Те не сопротивлялись.

Первый — худой, высокий, похожий на скелета, лет пятидесяти пяти, с сумасшедшим, но умным взглядом. Как у фанатика.

Второй — ниже ростом, широкоплечий, лет тридцати пяти. Темные запавшие глаза лихорадочно блестели. Свежие царапины на правой щеке, нижняя губа разбита и распухла — кто-то из казаков церемониться не стал.

Я обвёл взглядом поляну. Снег был истоптан, тела культистов валялись меж чёрных пятен на настиле. В сумерках всё это выглядело особенно жутко.

— Кто вы? — спросил я у оставшихся в живых.

Они молчали.

Вогулы растянулись полукольцом, не сводя глаз с пленных. Остальные культисты лежали мертвые — снег медленно забирал последнее тепло их тел. На поляну опустилась вечерняя тишина, такая густая, что каждый звук отдавался эхом, словно в пустом храме.

Казаки начали обыскивать пленников и мертвые тела. Я велел складывать находки на край настила — оружие отдельно, обычные вещи отдельно, ритуальные предметы отдельно. У моих ног выросли три зловещие кучки.

Черкас нахмурился, когда мы вытряхивали содержимое мешков. Воздух наполнился странными запахами. Свертки черных свечей — десяток восковых цилиндров, обмазанных чем-то липким и мутным. Пакеты с черной золой и неизвестными травами. Пучки веток — пахли полынью и еще чем-то резким, неприятным. Деревянная шкатулка с вырезанными крестами на крышке — внутри ржавые гвозди и кожаный мешочек с мелкими косточками. Я узнал фаланги человеческих пальцев.

…Глиняные чаши, закопченные изнутри, похожие на лампады. Плоский камень, исчерченный непонятными символами. Кожаные ремни с петлями, полотнища, испещренные знаками — круги в кругах, перевернутые кресты, змеевидные линии. Все это было покрыто засохшей кровью, жиром и пеплом. В одном из мешков мы нашли холстину с вышитой человеческой фигурой, костяной свисток без отверстий для звука, мешочек с красным порошком — киноварь или сурик.

Последний мешок был перевязан очень туго. и прошит суровой ниткой. Черкас попытался развязать узлы, ничего не вышло, и он разрезал нити кинжалом. Запах ударил мгновенно — сладковато-тухлый, тошнотворный. Внутри лежала отсеченная голова.

Лицо сохранилось достаточно, чтобы его узнать. Спутанные волосы, борода в запекшейся крови, губы приоткрыты в последнем крике. На щеке глубокий порез, на лбу — две параллельные царапины, нанесенные явно после смерти. Кожа приобрела серо-землистый оттенок.

Вогулы резко выдохнули.

— Торв Нал!

Переводить ничего было не нужно. В мешке находилась голова того самого убитого охотника, из-за которого Торум-Пек приходил к Ермаку.

Один из вогулов вытащил страшную находку и положил на снег.

Черкас подошел к пленникам.

— Кто такие? Откуда пришли? Лучше говорите!

Ответом было лишь молчание. Я оглядел вогулов. Их глаза не предвещали ничего хорошего. Несколько человек из них достали ножи и шагнули ближе. Я понял, что сейчас пленники пожалеют, что не погибли вместе со всеми.