Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ) - Кальби Иман - Страница 18

Теперь тяжелы выдох у меня… Словно бы можно было скинуть тягость времени. Не получается, конечно…

— Почему Аккерт? Как вы познакомились?

— Отец познакомил. Свел меня, когда уже знал, что тяжело болен. Потом деликатно намекнул, что для меня это лучший вариант… — она отвела глаза, — между нами никогда не было химии. Не знаю, с его стороны, конечно. Я молодая женщина, мужчины в его возрасте таких любят, но… С моей… Я словно бы уходила из одного дома в другой и не было в этом подтекста мужчины и женщины…

— Я пытаюсь понять, почему твой отец выбрал его… Он был благородным человеком… Почему Аккерт?

Наши взгляды снова пересеклись.

— Почему вы выбрали залив для медового месяца? — снова наводящий вопрос в ее фиалковые глаза. Поджилки трясутся от ее красоты. Такой близкой…

Вижу, что Виталина тут же дергается. Напрягается. Потом стреляет глазами по сторонам. Что это?

— Мы прилетели в Оман и потом просто вышли на яхте в море… Он сказал, что у него какое-то дело… Что можно совместить… Сказал, что это некое поручение, которое ему завещал еще мой отец…

Мы переглянулись. Отчаянная мысль обожгла голову молнией. Неужели…

— Так или иначе, это ничего не меняет. Я жена другого. Ты… муж других… Мы оба несвободны… И никогда не были свободны…

— Свобода… — усмехнулся я горько, — какое странное и неправильное слово…

— Почему неправильное?

— Люди понимают его всегда неправильно. Для них свобода- это право на произвол. Вот только произвол всегда порождает хаос. А истинная свобода всегда рядом. Просто ее принимают за должное. Пойдем, — потянул в порыве ее за руку, встретив вопросительный взгляд, — я покажу тебе, как близка свобода… Настоящая свобода, Вита… И она не зависит от того, раб ли ты, бедняк, богач, убийца или правитель…

Я держал ее за руку, быстро увлекая за собой в сторону от поселения. Нет, мы не уходили в пустыню… Просто несколько десятков метров— достаточно, чтобы быть рядом с оплотом жизни, и, в то же время, на отдалении, чтобы иметь возможность безмятежно поговорить без лишних ушей. Наконец, я остановился. Расстелил на земле прихваченное из комнаты покрывало и привлек Виту, помог лечь рядом, лицом к небу… И только когда она распахнула глаза, посмотрев перед собой, мой замысел оказался понятен ей, судя по выражению лица. Дыхание сперло…

Перед нами были тысячи звезд… Они мерцали молочно— жемчужным светом на черной глади неба, восхищая своей красотой, величием, недоступностью и близостью одновременно. Я безошибочно выбрал время. В густоте первой половине ночи они светят отчаяннее всего. А еще время года… Именно сейчас небо над пустыней словно бы орошено блестящими каплями молока, который разлил Всевышний.

— Такого не увидишь из окон дворца или хижины. Прирученный человеческий свет отпугивает звезды… — спросил довольно, видя ее реакцию…

— Не то слово… Никогда не видела такой красоты… Почему здесь такое небо…

— В пустыне всегда так… Отсутствие посторонних, искусственных огней дает возможность увидеть истинную красоту. Будь внимательна, заметишь падающую звезду, попытайся поймать ее за хвост, загадай желание…

— Как красиво… — завороженно вглядывалась она в замысловатые узоры небосвода, складывающиеся в созвездия… Каждое из них рассказывало какую— то легенду и сейчас казалось, что все они— не придумка времени, не древнее сказание, а реальность, запечатленная на черном ковре, словно на идеальном холсте…

— Для нас, сыновей пустыни, звезды не просто сияние над головами. Это наши дороги, наши друзья, древние свидетели пути. Когда ветер стирает следы каравана, а песок тянется без конца, именно они хранят наш след и нашу память, — мы лежали рядом, как когда-то в юности. Снова смотрели на небо… Снова погружались в тайны мироздания и самих себя… Мягкая близость ее тела расслабляла. Впервые за долгое время я чувствовал тепло в душе. От него щемило…

— Мы зовем их анвар ас-сама — светила небес, его спутники, сподвижники. Каждая из них живет в песнях и преданиях. Вон там, на юге, Сухайль, которую я тебе уже показывал. Когда он поднимается над горизонтом, мы знаем, что пришел конец нестерпимой жаре. Сухайль приносит прохладу и надежду, как дыхание оазиса после долгого пути.

Рядом с ним горят Аш-Шира и Ат-Тайр — они указывают путь к северу и востоку. Мы идем за ними, как за верными проводниками, и не заблудимся даже в самую темную ночь. А там, видишь, чуть выше, одна звезда не движется — Кутб аш-Шамаль, Полярная. Это царица небес, сердце всех дорог. По ней бедуин всегда знает, где север, а значит, где дом, даже если вокруг лишь молчание песков.

Но звезды — не только путь. Они память предков. По их появлению мы знаем, когда двигаться дальше, когда ждать дождей, когда верблюдицы должны рожать. Они ведут не только тела, но и души.

Ночами, когда караван замирает, мои предки сидели у огня и смотрели в небо. Звезды становятся собеседниками. В их узорах живут истории о любви, отваге, разлуке.

Я повернулся к ней, поддаваясь порыву своих разрывающих грудную клетку чувств… Я увязал в ней. Снова и снова. Виталина была зыбучим песком для моей души…

— Открою тебе сокровенное… Когда тебя не было в моей жизни, я ни разу не поднял голову на небо. Ни разу… Был у себя на родине, на земле предков, но… душа молчала. Она боялась боли. Боялась, что я посмотрю туда и не увижу там твоего ответа… Потому что ты не могла видеть Сухайль на Севере…

Виталина смотрела на меня и плакала.

— Я ни на секунду нас не забывала, Хамдан. И моя душа как раз только и жила на небе, среди твоих звезд. Поэтому я и не видела других мужчин, но…

Горечь ее второй фразы растворилась в тревожных голосах, которые приближались к нам.

Я настороженно приподнялся, прикрывая Виталину. Давая ей возможность закрыть лицо никабом.

— Йа афандим (прим. — уважительное обращение к мужчине), — ваша жена ведь лекарь… Очень просим, пусть она посмотрит, что с моей женой и дочерями… Такого я не видел никогда…

Я шла за Хамданом по узкой тропе к нижней части деревни. Впереди нас сутулый мужчина. Его лицо было закрыто материей. Он был потерян- читалось даже в темноте.

Дом стоял у колодца, древнего, перекошенного, засыпанного половиной песка. Старуха-знахарка встретила нас у входа — кожа сухая, как корни ее трав. Я видела ее сегодня среди женщин в доме. Сейчас на ее лице была тень гуще самой ночи.

— Они взяли воду не из своего колодца, — сказала она, не глядя. — Там, где никто не должен пить.

Указала перстом в пустоту ночи. Что-то еще пробубнила. Я закрыла лицо тканью и решительно прошла внутрь.

В доме стоял сладковатый запах гнили.

Тела лежали неподвижно, кожа серая, влажная.

Подошла, опустилась на колени.

Обезвоживание… Жар…

Когда я прижала ладонь к одной из женщин, под кожей будто что-то шевельнулось. Не пульс — движение.

Как будто под кожей ходило нечто теплое, вязкое, почти разумное.

Я отдернула руку.

Я пыталась объяснить себе это рационально.

Может, подкожные кровоизлияния? Газовая гангрена? Отравление водой с анаэробами?

— Когда это началось? — сипло произнесла я.

— Сегодня к вечеру. Женщины в доме заболевали одна за другой. Без видимых причин. Еще полчаса назад работали во дворе, а потом… Температура, резкая боль в животе, рвота, затем прямо на глазах воспаленные лимфоузлы.

Я посмотрела на участки кожи под подбородком и подмышками. Будто бубоны.

Странно. Течение слишком стремительное, агрессивное.

Холера не берет так. Бубонная чума — тоже нет.

Я не могла классифицировать это.

Органы чувств отказывались работать, как положено врачу. Они начинали бояться.

Старуха подняла голову. Сначала к небу, потому перевела взгляд на меня.

— Уходите отсюда, путники. Этому месту уже не поможешь… Вы тревожите спящее, — сказала она глухо. — Оно старше болезни, старше воды. Оно помнит, кто жил здесь до нас…