Одиночество смелых - Савиано Роберто - Страница 6

– Но чего они ждут? Ведь приказ о назначении уже подписан?

– Да, конечно, – говорит Терранова, который между тем задним ходом уже почти доехал до угла с виа де Амичис.

– И чего?

– Э, это что за…

Чезаре жмет на тормоз, старшина вцепляется в сиденье. Дорогу «фиату 131» резко преграждают два автомобиля. Из них выскакивают трое – с пистолетами, у одного еще и винтовка. Думать тут не о чем, нет времени даже пальцем шевельнуть. Манкузо успевает выхватить из-за пояса служебную «беретту» и броситься всем телом на судью. Но пули повсюду. Чезаре чувствует на лице горячее дыхание своего ангела-хранителя, его тело трясется от пуль, словно ковер выбивают. Чезаре еще слышит, как старшина открывает окно и несколько раз стреляет, но все бесполезно. Невозможно защититься пистолетом от винтовки, особенно если ты попал в засаду.

Так вот она, смерть. Чезаре видит ее приближение. Правильно он над ней смеялся: смерть не страшная. Просто она чертовски глупа. У нее пустой взгляд деревенского дурачка. Как на портрете его друга-художника. Не вложи ей в руки винтовку, она, смерть, так бы и сидела днем и ночью у деревенского бара, жалуясь на жару и старческие хвори. Но винтовку ей вручили, и вот она стреляет и стреляет, не зная даже зачем, пока не заканчиваются пули.

Чезаре вспоминает, как он первый раз соврал Джованне, сказав, что мафия не убивает судей и каждый занимается своим делом. А может, и не соврал, ведь уже несколько лет дело мафии в том числе – убивать судей и полицейских. Но что касается записки, которая приснилась ему сегодня, это точно ложь. Он прекрасно знает, что там написано. Записка закрыта на ключ в книжном шкафу.

Вот о чем думает Чезаре – о своей прекрасной матери, которая его переживет, о безмятежной юности и о деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны. Теперь, когда он лежит лицом вниз и очки соскользнули на кончик носа, глаза у него снова как у ребенка. Ребенка, заснувшего в объятиях ангела-хранителя.

Смерть, тупая и старательная, прощается с ним через окно автомобиля, стреляя в последний раз, а солнце теперь уже окончательно скрывается за облаками. И тут же начинается ливень.

– В общем, отвечая на твой вопрос, сделаю я это или нет, попрошу ли я тебя сбавить обороты в расследовании деятельности банков, семей Спатола, Гамбино, корлеонцев, – да, надо бы. Меня об этом попросил начальник, человек, с которым я должен считаться каждый день до захода солнца, а часто и вечером. Но человек, с которым я должен считаться после захода солнца, а часто и поздней ночью, должен был бы сидеть в этом кресле вместо меня. Он так сильно к этому стремился, что его убили.

Вдруг дверь открывается. В кабинет просовывает голову усатый Паоло Борселлино.

– Мы что, сегодня не встречаемся?

– Конечно, встречаемся. Минуточку.

– Ребята тоже…

– Да, да, я понял. Можешь подождать минуточку? – Он жестом просит закрыть дверь.

– Слушаюсь.

Голова Борселлино исчезает, дверь закрывается. Из коридора доносятся громкие голоса других коллег, Ди Лелло и Гварнотты, они тоже ждут встречи. Эту традицию еженедельных встреч завел Кинничи. До его появления практика была такова, что каждый вел свое расследование, редко когда судьи обменивались информацией по различным делам – вернее, практически никогда. Впрочем, в этом не было никакой необходимости, учитывая, что, по мнению большинства, мафия не имела определенных рамок и рассматривалась как ряд совершенно не связанных между собой криминальных явлений без какой-либо иерархии, в то время как Кинничи уже несколько лет настаивал, что мафия имеет четкую структуру. Четверо крестьян, легкомысленно обращающихся с оружием, и несколько похитителей-рецидивистов – вот как воспринимали мафию. Но теперь…

Из коридора доносится смех.

– Нифига себе! Вы что, все время работаете? – слышится голос Айялы, и его шаги удаляются по коридору.

Стоя в кабинете, Фальконе и Кинничи внимательно смотрят друг на друга. Рокко оперся на письменный стол. За ними с портрета на стене наблюдает Сандро Пертини в квадратных очках..

– Я тебе это объясняю, потому что… – говорит Кинничи, разглаживая галстук, – я тебе это объясняю по двум причинам. Во-первых, – он поднимает большой палец, – я не хочу, чтобы ты думал, будто здесь все делают что им угодно или что я не уважаю вышестоящих. Я всей душой верю в иерархию и порядок. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Джованни кивает, но смотрит с некоторым сомнением. Он пытается понять, куда гнет Рокко.

– Но я прежде всего отвечаю не перед властью, а перед своей совестью. Пиццилло не коррупционер, просто он немного… засиделся. Он консервативный, вот точное слово, немного слишком консервативный.

Джованни поднимает брови. Он не убежден.

– Во-вторых, ты понимаешь, почему я вас заставляю работать в команде? Почему мы встречаемся по крайней мере раз в неделю, передаем друг другу папки? Ты это знаешь?

– Потому что все эти дела связаны между собой, постоянно попадаются те же имена, есть четкая система…

– Да, конечно, – говорит Рокко, махнув рукой, – но есть и другая причина, более тайная.

Он подмигивает Фальконе, указывая на кресло. Фальконе садится, и Рокко тоже, опершись локтями на письменный стол.

– Мафия изменилась, Джованни. Их больше не смущает… мы же это знаем, да?

Кинничи сжимает ручки кресла. На миг у Фальконе холодеет кровь в жилах при виде этих вцепившихся в мягкую кожу пальцев. Он видит перед собой человека, которого живым положили в гроб. И правда, это кресло – словно тщательно выбранный гроб. Цвет, дерево, отделка…

Джованни пытается изгнать этот образ.

– Я много, много недель объяснял жене и детям, что для меня важна эта должность, – говорит Кинничи, снова сжимая черные кожаные ручки кресла, – что я к ней всю жизнь стремился и не могу отказаться. Они прекрасно знают, что случилось с… Они всё знают. Но я им сказал, что волноваться не о чем. Что теперь следователи ездят с полицейским эскортом, я езжу с эскортом. И волноваться особо не о чем. Но нам ведь нужно быть реалистами. Я об этом много думал после смерти Чезаре. Важно, чтобы в случае, если кто-нибудь из нас падет, если кого-нибудь из нас…

– Да, да, я понял, – прерывает его Фальконе.

Сегодня лицо Рокко бледнее обычного, под глазами синяки. Джованни больше не может выносить образ, который впечатался ему в мозг.

– Так вот. В таком случае информация, которую каждый из нас собрал, не должна потеряться. Если погибнет один из нас, расследование не погибнет. Если погибнет один из нас, мы будем знать, что он оставил свидетелей.

Свет, падающий из окна, отражается в глазах Рокко, которые словно покрылись блестящей глазурью. Он откидывается на спинку кресла, погружается в мягкую черную обивку, будто в гроб ложится, и снова принимается разглаживать галстук.

– Значит, ты не только можешь, но должен продолжать расследование. А потом рассказывать остальным – Паоло, Джузеппе, Леонардо – то, что ты…

– Да, Рокко, все понятно.