Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael" - Страница 23

Разговоры стихли. Жалобы — умолкли. Пятьдесят три человека одновременно повернули головы к дверям кухни, как охотничьи псы, учуявшие добычу.

Официанты пошли ровной цепью, чеканя шаг. Подносы в руках, на подносах — глиняные горшочки, накрытые шапками расплавленного сыра. Золотистого, пузырящегося, с тёмными подпалинами по краям.

Подошли к столу Посадника, поставили горшочки перед ним, перед Судьёй, перед Ювелиром. Официанты выходили один за другим, разнося суп по столам.

Я стоял в центре зала и наблюдал.

Реакции были разными.

Елизаров схватил горшочек обеими руками, понюхал и зажмурился от удовольствия:

— Мать честная… Это что за божественный запах⁈

Угрюмый смотрел на свою порцию с подозрением. Потрогал сырную корку пальцем — та спружинила.

— Это что? — спросил он. — Суп или каша?

— Суп королей, — ответили ему, ставя последний горшочек. — С гренками и сыром. Корку нужно проломить ложкой.

— Ложкой? — Угрюмый хмыкнул. — Интересный у вас суп.

Зотова не прикоснулась к еде. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела. Сначала — на горшочек. Потом — на меня. Взгляд ее был изучающий и холодный.

Она ждёт, — понял я. — Смотрит, как отреагируют другие.

Купчиха в жемчугах сморщила нос:

— Это что за горшки с сыром? Нас будут кормить этим?

Её муж промолчал, но я заметил — он сглотнул. Аромат действовал даже на скептиков.

За столом у окна Маша потянулась к горшочку, но Варя мягко отвела её руку:

— Подожди, милая. Горячо.

— Но вкусно пахнет!

— Знаю. Потерпи минутку.

Сенька уже залез ложкой в свою порцию — и тут же отдёрнул руку:

— Ай! Горячее!

— Я же говорила, — вздохнула Варя.

Но главное происходило в центре зала.

Посадник сидел неподвижно, глядя на горшочек перед собой. Пар поднимался из-под сырной корки, обволакивая его лицо тёплым ароматным облаком.

Весь зал — я это чувствовал — смотрел на него. Они ждали. Как стая, которая ждёт, пока вожак первым попробует добычу.

Судья покосился на Посадника. Ювелир — тоже. Даже Елизаров, уже занёсший ложку, замер на полпути.

Тишина стала почти осязаемой. Я слышал, как потрескивают свечи. Как шипит сыр на горшочках. Кирилл стоял у двери в кухню, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо у него было такое, будто он наблюдает за собственной казнью.

Дарья замерла у стены, прижав поднос к груди.

Все ждали.

Посадник медленно взял ложку. Повертел её в пальцах — серебро блеснуло в свете свечей.

Поднёс к горшочку. Замер.

— Интересная корка, — произнёс он негромко. — Сыр?

— Да, ваше превосходительство, — я шагнул ближе. — Его нужно проломить — под ним бульон с гренками.

— Проломить, — повторил он задумчиво. — Хм.

Ложка коснулась сырной шапки. Надавила.

Хрусть.

Корка треснула. Из трещины вырвался ароматный пар, пахнущий так, что у меня самого рот наполнился слюной.

Посадник поддел ложкой кусок сыра, зачерпнул бульона. Тягучие сырные нити потянулись за ложкой, не желая отпускать.

Он поднёс ложку к губам.

Я перестал дышать.

Зал перестал дышать.

Ложка исчезла во рту Посадника.

Пятьдесят три человека застыли с занесёнными приборами, глядя на градоправителя как на оракула, готового изречь пророчество.

Посадник жевал медленно. Морщины на его лбу разгладились, потом снова собрались — но уже иначе. Не от недовольства. От… удивления?

Он проглотил.

Молчание.

Кирилл рядом со мной тихо застонал — я слышал, как скрипнули его зубы.

Посадник медленно опустил ложку. Посмотрел на неё — словно не веря, что этот простой кусок серебра только что донёс до него нечто удивительное.

Потом повернулся к жене.

Я только сейчас рассмотрел её как следует. Дородная женщина в тёмно-синем бархате, шея и пальцы унизаны камнями. Лицо надменное, губы поджаты — с момента прибытия она смотрела на всё вокруг так, будто случайно забрела в хлев.

— Это просто песня, — сказал Посадник негромко, но в тишине его услышали все. — Отдохновение души. Попробуй, дорогая.

Жена вскинула брови. На её лице мелькнуло недоверие. Ее муж явно не из тех, кто разбрасывается похвалами. Она взяла ложку проломила сырную корку и зачерпнула бульон.

Попробовала.

Её глаза расширились. Ложка замерла на полпути обратно к тарелке. Она посмотрела на мужа, потом на горшочек, потом снова на мужа.

— Вот это вкус… — выдохнула она. — Что это?

И зачерпнула снова — уже без всякой брезгливости.

Зал тут же наполнился стуком приборов, хрустом сырных корок. Пятьдесят три человека одновременно набросились на еду, будто кто-то снял невидимый запрет.

— Клянусь бочкой лучшего вина! — проревел Елизаров, размахивая ложкой. — Это лучшее, что я ел в своей жизни! Слышите⁈ В жизни!

Угрюмый ел молча, но я видел — он уже выскребал дно горшочка. Волк рядом с ним откинулся на спинку стула с выражением человека, познавшего истину.

Кожевенник что-то мычал с набитым ртом, его жена промакивала губы салфеткой и тут же тянулась ложкой за новой порцией. Судья — тот самый, что ворчал про ожидание — ел сосредоточенно и быстро, как голодный солдат.

Я нашел глазами Зотову.

Она ела медленно — ложка за ложкой, без суеты. Лицо ее было непроницаемым, но я заметил: она закрыла глаза на секунду, когда бульон коснулся языка и уголки её губ дрогнули — едва-едва.

Пробило, — понял я. — Даже её пробило.

Маша поймала ее взгляд и улыбнулась. Открыто, по-детски — мол, вкусно, правда?

И Зотова… Зотова улыбнулась в ответ.

Это длилось секунду. Может, две, но я заметил, как что-то в её лице смягчилось.

За столом Сенька доедал свою порцию, вылизывая ложку:

— Варь, а ещё дадут?

— Это только начало, — Варя вытерла ему щёку. — Впереди ещё четыре блюда.

— Четыре⁈ — Сенька округлил глаза. — Я столько не съем!

— Съешь, — хмыкнул Петька. — Ты всегда так говоришь, а потом трескаешь за троих.

Гул голосов нарастал. Люди переговаривались, смеялись, тянулись друг к другу через столы. Я видел, как жена Посадника — та самая надменная дама в бархате — наклонилась к соседке и что-то оживлённо зашептала, указывая на горшочек.

Еда сделала своё дело. Она всегда делает.

Голодный человек — враг. Сытый — потенциальный друг. А человек, который только что попробовал лучшее блюдо в своей жизни…

Он твой.

Я поймал взгляд Кирилла. Он стоял у стены, бледный, взмокший — но на его лице расползалась улыбка. Первая за много дней.

Я кивнул ему.

Первый раунд — наш.

— Убираем! — скомандовал я негромко, и Дарья тут же сорвалась с места. — Готовьте паштет. У нас две минуты.

Горшочки исчезли со столов за считанные минуты.

Дарья и её команда работали слаженно — подхватывали пустую посуду, уносили, возвращались с чистыми тарелками.

Я наблюдал, как меняется зал. Ещё полчаса назад здесь сидели настороженные, скептичные люди — каждый за невидимой стеной своего статуса. Сейчас стены рушились.

За столом у окна Елизаров толкнул Угрюмого локтем:

— Слушай, а правда, что ты в одиночку пятерых стражников уложил на Кривом мосту?

— Четверых, — Угрюмый пожал плечами. — Пятый сам в реку свалился.

— Ха! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот это я понимаю! А то развели тут… «благородные поединки», «правила чести»… Чушь собачья! Драка — она и есть драка!

— Согласен.

Они чокнулись кубками с морсом, и Волк напротив них еле заметно усмехнулся. Винный магнат и главарь Слободки за одним столом, пьют за здоровье друг друга. Неделю назад я бы не поверил.

За столом Посадника тоже происходили чудеса. Его жена — та самая надменная дама в бархате — больше не поджимала губы. Она оживлённо шепталась с женой Ювелира, и до меня долетали обрывки:

— … а корочка! Вы заметили корочку на хлебе? Хрустит, но внутри — нежнейшая…