Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 42

Сашка, участвовавший из солидарности, к собственному изумлению, выиграл стометровку у молодого, поджарого ординатора. Пересекая финишную черту, он не закричал от восторга, а лишь тяжело упёрся руками в колени, и Лев увидел на лице друга не спортивный азарт, а нечто иное — удивление от того, что тело, зажатое годами административной войны, ещё способно на такой взрыв. Потихоньку, через ворчание и пот, азарт становился общим.

Кульминацией стал третий день. Ночью выпал первый настоящий снег, и соревнования перенесли на лыжную базу за территорией. Морозный воздух, хруст снега, пар от дыхания — это была уже не физкультура, а возвращение к чему-то первозданному, простому и чистому. Формировались смешанные команды для эстафеты: «хирурги + лаборанты», «администрация + санитары». Главный инженер Крутов, неловко разогнавшись на повороте, шлёпнулся в сугроб. Его мгновенно поднял за локоть и, не сбавляя хода, потащил за собой молодой слесарь из его же цеха. Никто не сказал ни слова. Сказать было нечего.

Майор Волков, которого Сашка едва ли не силком загнал на стрельбище, показал результат, заставивший замолчать даже бывалых фронтовиков. Не стрелял — работал. Спокойно, методично, без суеты. Его профессиональная холодность здесь обрела иное, уважительное звучание.

Вечером того же дня в спортзале, пахнущем потом, снегом и мазью для разогрева мышц, состоялось не парадное награждение, а шумное, демократичное собрание. Лев, в гимнастёрке без погон, вручал самодельные, вырезанные Крутовым из жести значки «Отличник ГТО „Ковчега“». Потом он отдаст распоряжение запустить их в серийное производство — первый шаг к созданию собственной, местной традиции.

Когда шум немного стих, Лев поднялся на низкий помост. Он не кричал, говорил ровно, но голос был слышен в самых дальних углах.

— Мы сегодня не ставили всесоюзных рекордов, — начал он. — Мы ставили границу. Между войной, где физкультура была подготовкой к смерти, где каждый рывок, каждый вдох считался с прицелом на окоп или атаку. И миром. Где она — подготовка к жизни. К долгой, продуктивной, здоровой жизни. Граница, которую мы провели сегодня лыжней, чертой на стрельбище, даже этим вашим ворчанием на брусьях — она пройдена. Спасибо.

Молчание, длившееся несколько секунд, было красноречивее любых аплодисментов. Потом кто-то хлопнул, за ним другой — и зал взорвался нестройными, но искренними овациями. Демаркационная линия была проведена.

Пока одни ставили границы на спортивных площадках, другие вели свою, невидимую войну на фронте снабжения. Его штаб разместился в тесном кабинете завхоза Ивана Семёновича Потапова, где пахло старыми сметами, махоркой и вечной тревогой.

За столом, заваленным бумагами, сидели Катя, Варя, Даша и сам Потапов, потиравший лоб так, будто пытался стереть с него глубокую борозду озабоченности.

— Это должен быть не банкет, — чётко говорила Катя, водя пальцем по списку. — И не официальный приём. Пир. Пир возвращения. Всё, что олицетворяет мир, дом, сытость. Не показуха из дефицита, а щедрость из того, что есть и что можно достать.

Потапов стукнул кулаком по столу, зазвенели стаканы.

— Катерина Михайловна, да вы с ума посходили! Сёмга, икра, шоколад… Это ж Москву, Кремль и иностранных гостей снабжать! У нас масло-то выдают, как на фронте, по норме! Я не волшебник!

— Вы — снабженец, Иван Семёнович, — не моргнув глазом, парировала Катя. — А волшебников позовём мы.

Волшебниками оказались Сашка и Миша. Сашка, подключив свои «чёрные» каналы через Громова, выбил дополнительный паёк из спецраспределителя НКВД, оформленный как «продукты для приёма высокого гостя с фронта». Миша, чей химический гений простирался и в область человеческих отношений, договорился с артелью волжских рыбаков: в обмен на несколько упаковок новейшего сульфаниламида для их посёлка они пообещали к семнадцатому числу доставить свежего судака и стерляди.

На кухне царил ад, но ад благотворный. Гигантские котлы булькали, повара и приставленные к ним студенты-медики на подхвате лепили пельмени размером с ладонь. В отдельном углу Варя, отгородившись от суеты, как жрица у алтаря, вымешивала тесто для своего знаменитого яблочного штруделя — по довоенному, венскому рецепту. Запахи — тушёного мяса, свежего хлеба, корицы — были густы и материальны, как обещание. Здесь не было карточек. Здесь была щедрость, собранная по крохам, выстраданная, выторгованная.

Катя, закончив с Потаповым, взяла чистый лист. Список гостей. Ядро команды, конечно. Волков — посадить рядом с Сашкой. Пусть привыкают не к протоколу, а к общему столу. Юдин, Жданов с женой, Крутов. И новые — Лев Ростов и Анна Семёнова из тройки «бериевцев». Лев специально велел их позвать. «Нужно, чтобы они увидели не отлаженный механизм, а семью. Чтобы поняли, что здесь охраняют не секреты, а живых людей», — сказал он. Катя аккуратно вывела имена. Каждое — кирпичик в стене будущего общего дома.

Вечер накануне приезда. В кабинете Льва, заваленном уже другими, стратегическими планами «Здравницы», собрались, чтобы обсудить будущее человека, а не института.

Лев, Катя, Сашка и Дмитрий Аркадьевич Жданов. Чай в стаканах остывал, дым от папирос Сашки висел сизой пеленой.

— Его опыт, знания, полученные в… специфических условиях, бесценны, — осторожно начал Жданов. — Я бы предложил создать и возглавить ему теоретический отдел военно-полевой медицины. Систематизировать всё, что мы наработали, поднять на новый уровень.

— Теория — это хорошо, — хрипло возразил Сашка. — Но Леха — практик до мозга костей. Ему дело в руки надо. Организация медслужбы на тех же новых стройках, газопроводе, о котором ты говоришь. Там логистика, там люди, там результат виден сразу.

Катя, молча слушавшая, наконец встряла, и её голос прозвучал резковато:

— А вы его спросили? Все вы решаете, куда его вписать, как ценный ресурс. Он прошёл ад, а вы его в планы засовываете, будто он станок, а не человек. Он вернулся домой. Сначала пусть поймёт, что это до сих пор дом.

Лев смотрел в окно на тёмные очертания «Ковчега», усыпанные точками окон. Он резюмировал, обрывая спор:

— Катя права. Все вы правы. Поэтому мы не можем решить за него. Мы можем только предложить. Должность… пусть он сам её для себя придумает. Пройдётся по этажам, посмотрит на всё новыми глазами. У него отпуск на три месяца. А потом… — Лев сделал паузу, выбирая слова. — «Начальник управления стратегической реабилитации и новых угроз». Что-то вроде того. Будем думать.

В комнате повисло понимающее молчание. Все услышали не название должности, а миссию. Речь шла не о прошлой войне, а о будущих: с радиацией, с психологическими травмами, с невидимыми последствиями видимых побед. Решение было принято без слов: не давить. Ждать. Дом должен был принять своего жильца сам.

Станция «Безымянка» в семь утра восемнадцатого ноября была ледяным чистилищем. Ранний мороз сковал всё: перроны, рельсы, воздух, который резал лёгкие. Из трубы одиноко стоящего паровоза валил густой белый дым, медленно тая в сером свете.

На перроне стояли взрослые и дети. Андрей, сжимавший в руках самодельный плакат «ДЯДЯ ЛЕША, МЫ ТЕБЯ ЖДАЛИ!», Наташа с рисунком, где палка-стрелка колола танк, и маленький Матвей, спрятавшийся за мамину, Дашину, шубу. Дети молчали, подавленные серьёзностью момента и холодом.

Из тамбура вагона вышел человек. Он не вышел — появился, чётким, отлаженным движением, мгновенно оценив пространство. Не тот долговязый пацан. Плечи, расправленные шинелью генерал-лейтенанта, короткая, жёсткая щетина с густой проседью у висков, прямой, глубокий шрам, пересекающий правую бровь и уходящий под волосы. Глаза, серые и холодные, за секунду просканировали перрон, отметили тени, выходы, замерли на группе. Потом нашли свои лица. И остановились.

Сначала двинулись дети. Андрей не выдержал, сорвался с места и, поскользнувшись, врезался в Лешу, обхватив его за ноги в толстых валенках. Леша замер. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой пружины, опустил руку в кожаной перчатке и положил ладонь на детскую шапку-ушанку. Жест был невероятно бережным, почти невесомым, контрастируя с его собранной, стальной фигурой.