Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 30

Он продолжил осмотр. Аускультация сердца — приглушённые тоны, небольшой систолический шум на верхушке. Лёгкие — чистые, но дыхание несколько жёстковатое (многолетнее курение). Затем он попросил Сталина слегка повернуть голову и приложил раструб фонендоскопа к боковой поверхности шеи, к проекции сонной артерии. И услышал его. Слабый, едва уловимый, свистящий шум, похожий на далёкий ветер в узком ущелье. Шум турбулентного тока крови через суженный просвет сосуда. Атеросклероз сонных артерий. Прямой предшественник ишемического инсульта.

Лев отстранился, собираясь с мыслями. Перед ним сидел человек, чья смерть в 1953 году от геморрагического инсульта была историческим фактом. Фактом из другого времени, другой реальности. А здесь, сейчас, под его пальцами и фонендоскопом, была живая, грубая плоть, в которой эта смерть уже тикала, как часовой механизм в бомбе. Он знал диагноз. Он знал исход. Он представлял себе схемы лечения: гипотензивные препараты, статины, антиагреганты… целый арсенал второй половины XX века, который сейчас был фантастикой. Всё, что он мог предложить, — это диета и режим. Капля в море.

Он закончил осмотр, помог Сталину застегнуть гимнастёрку.

— Спасибо, товарищ Борисов, — сказал Сталин, его тяжёлый взгляд изучал лицо Льва. — Ваше заключение?

— Если можно, товарищ Сталин, несколько общих рекомендаций, — начал Лев, выбирая слова с ювелирной точностью. — Они касаются не только вас, но и всех, чья работа связана с высочайшим нервным и умственным напряжением.

Сталин кивнул, разрешая продолжать.

— Первое и главное — режим труда и отдыха. Мотор, даже самый мощный, не может работать на пределе оборотов постоянно. Ему требуются периоды охлаждения. Это — не слабость. Это — необходимость для долговечности системы. Полноценный сон, хотя бы шесть-семь часов, не подменяемый короткой дремой, — это техническое обслуживание.

— Второе — питание. Меньше острого, солёного, копчёного. Меньше животного жира. Больше простой, отварной пищи, овощей. Это снижает нагрузку на печень и сосуды.

— Третье — контроль. Желательно регулярно, хотя бы раз в месяц, измерять артериальное давление. Знать его рабочие цифры. Сердце — мотор страны, — Лев сделал крошечную, почти неуловимую паузу, — а сосуды — её магистрали. За состоянием магистралей нужно следить постоянно, чтобы вовремя заметить сужение или повреждение. Качество бензина и своевременный техосмотр — залог долгой и бесперебойной работы.

Он говорил общими фразами, но каждое слово было направлено точно в цель. Он не сказал «гипертония» или «атеросклероз». Он сказал «нагрузка на сосуды», «сужение магистралей». Он не прописал лекарств — их не существовало. Он прописал образ жизни, который был почти так же невозможен для этого человека, как полёт на Луну.

Сталин слушал внимательно, не перебивая. Когда Лев закончил, в комнате снова повисла тишина. Потом Сталин медленно поднялся с кушетки, поправил гимнастёрку.

— Ты прямолинейный, Борисов, — произнёс он наконец, и в его голосе, казалось, промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Не льстишь, не увиливаешь. Говоришь как инженер о машине. Это… хорошо. Буду иметь в виду. А теперь, — он повернулся к остальным, — думаю, нам с товарищами есть что обсудить. О твоём «Ковчеге».

Он вышел из комнаты первым, за ним — Берия и Маленков. Ворошилов, уже заметно размягчённый после процедуры, хлопнул Льва по плечу.

— Спасибо, доктор! Как рукой сняло! Молодец!

Когда дверь закрылась, Лев остался один. Он подошёл к раковине, снова стал мыть руки, хотя они были чистыми. Он смотрел на струю воды и видел не её, а цифры: 190/110. Свистящий шум в сонной артерии. 1953 год. Он только что провёл консультацию века и был абсолютно бессилен. Он поставил диагноз, который нельзя было озвучить, и назначил лечение, которое не могло быть выполнено. Он сказал максимум из возможного и получил вежливый кивок. Это была не победа. Это была констатация. Констатация пределов его власти, пределов его знаний в этом мире. Он мог изменить медицину, но не мог изменить историю. Или мог? Сказав эти общие слова о режиме и диете, посеял ли он хоть крошечное зерно сомнения? Может быть. Но Лев твердо решил, заняться здоровьем Сталина, и заодно создать парочку новых, для этой эпохи, препаратов.

Он вытер руки, поправил китель. Самое страшное было позади. Теперь предстояло выслушать вердикт. И этот вердикт будет определять судьбу всего, что он построил. Он глубоко вдохнул, выпрямил спину и направился к двери. Врач закончил приём. Теперь снова вступал в должность директор и генерал.

Малый зал Учёного совета, куда их проводили, был не таким, как прежде. За считанные часы его подготовили к приёму высочайших гостей: тяжёлый дубовый стол накрыт зелёным сукном, расставлены графины с водой, лежат отточенные карандаши и чистые листы бумаги. Но атмосфера была не рабочей, а судебной. С одной стороны стола сели Лев, Катя, Юдин, Жданов и Неговский — как подсудимые, ожидающие приговора. С другой, после короткого перерыва, вошли Сталин, Берия, Маленков и Ворошилов. Они сели, не глядя на «команду Ковчега», и это молчаливое игнорирование было страшнее любых вопросов.

Сталин занял место в центре. Он не спешил. Достал трубку, не торопясь набил её табаком, прикурил. Дымок, едкий и густой, медленно пополз к потолку. Все ждали. Тишину нарушало лишь сухое потрескивание табака и мерное тиканье настенных часов. Лев сидел, положив ладони на колени, стараясь дышать ровно. Он анализировал каждую деталь: слегка прищуренный взгляд Сталина, быстрые, как у ящерицы, движения глаз Берии, который изучал бумагу перед Маленковым, довольную, румяную невозмутимость Ворошилова. Его собственное сердце билось медленно и гулко, как молот в наковальне.

Наконец, Сталин отложил трубку в сторону. Его взгляд, тяжёлый и влажный, обвёл присутствующих и остановился на Льве.

— Ваш «Ковчег» — правильное дело. — Голос был тихим, чуть хриплым, но каждое слово звучало отчётливо, будто высекалось на камне. — Нужное. Я видел не просто больницу. Я видел умную организацию, дисциплину. Преданных своему делу людей, которые понимают государственную важность своей работы. — Он сделал паузу, дав этим словам прочно лечь в тишину. — Такие кадры и такие институты — золотой фонд страны. В войне они спасали армию. В мирное время они будут ковать здоровье народа. Это — стратегически верно.

Он кивнул Маленкову. Тот, поправив очки, взял со стола небольшой, уже подготовленный лист с тезисами.

— По итогам ознакомления и на основании указаний товарища Сталина, принимаются следующие решения, — начал Маленков своим ровным, бесцветным голосом чиновника-исполнителя. Он говорил, не глядя в глаза собеседникам, скользя взглядом по строчкам. — Первое. Аппарат искусственной вентиляции лёгких «Волна-Э1» и наборы для эндоскопических исследований принимаются на вооружение военно-медицинской службы Красной Армии. Государственному комитету обороны поручается в месячный срок рассмотреть вопрос о развёртывании их серийного производства на мощностях завода «Красногвардеец» в Ленинграде.

Лев почувствовал, как где-то глубоко внутри, сквозь ледяную скорлупу сосредоточенности, пробивается первый, слабый росток невероятного облегчения. Они приняли. Значит, всё было не зря. Он видел, как Неговский, сидящий рядом, чуть заметно вздрогнул и сжал кулаки на коленях, чтобы не выдать эмоций. Крутов где-то в углу зала, вероятно, сейчас переживает тихий восторг и тут же начинает подсчитывать, сколько станков потребуется для конвейера.

— Второе, — продолжал Маленков. — Научно-исследовательскому институту «Ковчег» присваивается статус Всесоюзного научно-клинического центра по проблемам травмы, реаниматологии и военно-полевой медицины. Соответствующее постановление СНК будет выпущено в течение десяти дней. За центром закрепляется функция головной организации по разработке и внедрению соответствующих стандартов лечения и подготовки кадров для всей страны.