Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 19

— Ох, Лев Борисович, я же говорю — формальности! Без них никак! — в голосе чиновника зазвенела фальшивая, сочувственная нота. — Мы, конечно, всеми силами постараемся помочь, но правила… Они для всех одинаковы. Может, стоит подождать следующей комиссии? Или подготовить более полный пакет документов к осени? Сейчас, знаете ли, все ресурсы брошены на восстановление народного хозяйства, не до новшеств…

Это было уже открытое саботирование. Лев почувствовал, как пальцы, сжимающие трубку, побелели.

— Позвольте мне уточнить, товарищ Извольский. Вы утверждаете, что аппарат, снижающий смертность от дыхательной недостаточности на сорок девять процентов, является «новшеством», которое может подождать до осени? И что спасение жизней советских граждан — это не часть «восстановления народного хозяйства»?

В трубке наступила краткая пауза.

— Вы слишком драматизируете, товарищ Борисов. Я говорю о процедурных моментах. Без соблюдения процедуры…

— Хорошо, — ледяным тоном сказал Лев. — Процедура. Я направляю доклад этого разговора, а также все наши документы, в Комиссию по здравоохранению при Совнаркоме. И лично товарищу Маленкову, курирующему эту комиссию. С сопроводительным письмом, в котором опишу, как сотрудник ВОИРа товарищ Извольский ставит бюрократические рогатки на пути внедрения изобретений, имеющих стратегическое значение для обороноспособности и здоровья страны. А также в Военно-медицинское управление Красной Армии. И в редакцию «Правды». Пусть они разбираются, что важнее — ваша форма 3-ТУ или жизни бойцов, которые могли бы выжить после контузии, если бы такой аппарат стоял в госпитале. Давайте решим этот вопрос на этом уровне. Вам удобно? Или мне надеть свой парадный китель, китель Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, с погонами генерал-лейтенанта медицинской службы, и лично отправиться к моему хорошему товарищу, Клименту Ворошилову? А может полковник НКВД Громов И. П посодействует? Вместе с полковником ОБХСС, по совместительству начальник оного по Куйбышеву? Мне продолжать⁈

Молчание в трубке стало густым, тяжёлым. Лев почти физически ощущал, как по ту сторону провода чиновник побледнел. Угроза была точечной, жестокой и совершенно реальной. Имя Маленкова, Ворошилова, сотрудников госбеза, даже просто упомянутое в таком контексте, могло раздавить карьеру мелкого клерка.

— Лев Борисович… вы… вы не поняли, — залепетал Извольский, и вся слащавость исчезла из его голоса, остался один страх. — Конечно, мы найдём выход! Если у вас такая экстренная ситуация… Может, есть возможность оформить документы как «рационализаторское предложение, принятое к внедрению на отдельном предприятии»? Это бы упростило…

— Оформляйте как угодно, — отрезал Лев. — Но к пятнадцатому июня у вас на столе должны быть все необходимые визы для передачи документов в комиссию Наркомздрава. И готовое заключение о промышленной пригодности. Иначе — разговор пойдёт дальше. Я звоню вам завтра в это же время за подтверждением. Всё понятно?

— Пон… понятно, — пробормотал чиновник.

Лев положил трубку, не прощаясь. Его руки слегка дрожали — не от страха, а от выплеснувшегося адреналина и глубочайшего презрения. Он обернулся. В кабинете стояла тишина. Мария Семёновна и Крутов смотрели на него.

— Николай Андреевич, — сказал Лев, садясь в кресло и чувствуя, как усталость наваливается всерьёз. — Те самые упрощённые чертежи. Их нужно будет дублировать и для ВОИРа, и для завода. Сделаешь?

— Сделаю, — кивнул Крутов, и в его глазах светилось некое мрачное удовлетворение. — Так им и надо, бумажным червям.

— Не радуйся раньше времени. Это только первый барьер. — Лев потянулся к другому телефону, внутреннему. — Мария Семёновна, соедините меня, пожалуйста, с моим отцом. Борисом Борисовичем, он должен быть дома.

Он ждал несколько минут, пока шло соединение. Отец, тот самый начальник ОБХСС, живший в соседней квартире, был его последним, неофициальным козырем в таких ситуациях. Он знал, «какие рычаги нажать» и «как шепнуть нужному человеку».

— Папа, это Лев. Мне нужна помощь. — Он кратко изложил суть: комиссия, ВОИР, саботаж. — Нужно, чтобы кто-то сверху намекнул в ВОИРе, что наше дело нужно продвинуть без проволочек. Очень мягко, но очень весомо. Ты можешь?

В трубке раздалось негромкое, сухое покашливание.

— Извольский… Пал Палыч. Знакомое имя. У него дядя в Наркомате лесной промышленности, не беспокойся. Сегодня же будет «намёк». Но, сынок, — голос отца стал серьёзным, — ты играешь в опасные игры. Такие, как он, не любят, когда давят. Он может начать копить компромат. Будь осторожен с формулировками в документах. Всё должно быть чисто, как слеза.

— Понимаю, папа. Спасибо.

— Держись сынок, мать передаёт привет. Мы вечером к вам заглянем на чай.

Лев положил трубку. Он закрыл глаза, снова почувствовав ту самую, ледяную ясность стратега. Фронты: продовольственный, медицинский, бюрократический. На каждом — свои методы. Здесь, в кабинете, оружием были угрозы, связи, давление. Более грязное, чем скальпель, но не менее необходимое.

— Мария Семёновна, — не открывая глаз, сказал он. — Как только Крутов закончит упрощённые чертежи, упакуйте два полных комплекта документов. Один — для официальной отправки в ВОИР и Наркомздрав. Второй — для спецсвязи. Адресую полковнику госбезопасности Громову И. П., для неофициального канала в Военно-медицинское управление.

— Слушаюсь, Лев Борисович.

Он открыл глаза, посмотрел на часы. День прошёл, а впереди была ночь работы для Крутова и для него самого. Нужно было проверить, как идут дела в подвале и в котельной. Нужно было поговорить с Катей. Нужно было…

Телефон снова зазвонил. Лев вздохнул и взял трубку.

— Да.

— Лев Борисович, это Потапов из ОСПТ. Тут у нас небольшая проблема с семенами для гидропоники…

Лев выслушал, отдал короткие распоряжения и положил трубку. Он встал, подошёл к окну. Вечернее солнце окрашивало корпуса «Ковчега» в багровые тона. Крепость. Она требовала защиты на всех стенах сразу. И он, её комендант, не имел права уставать.

— Николай Андреевич, — сказал он, поворачиваясь к инженеру. — Я спущусь в подвал. Как закончишь эскизы — принеси мне туда. Мария Семёновна, вы свободны. Отдыхайте. Завтра будет ещё тяжелее.

Он накинул китель, но не застёгивал его, и вышел из кабинета. Война с дефицитом и война с бюрократией шли параллельно. И на обоих фронтах часы тикали безжалостно быстро.

Двадцать пятое июня. Подвал, который три недели назад был царством сырости, скепсиса и импровизации, теперь напоминал странный, сюрреалистичный сад. Воздух по-прежнему пах влажным камнем и металлом, но его перебивал свежий, острый запах зелени — укропа, петрушки, листовой горчицы. Под сводами горели уже не только жёлтые лампы накаливания, но и несколько синевато-белых, мерцающих газоразрядных шаров, наконец-то доставленных со «Светланы». Их холодный свет придавал бледным листьям салата призрачный, неземной вид.

На центральном столе лежал первый, по-настоящему ощутимый урожай. Несколько килограммов. Листья салата были нежными, почти прозрачными, стебли укропа — тонкими, но ароматными. Это была не еда в полном смысле, но уже и не эксперимент. Это был факт возможности самого процесса. Биомасса, созданная из воды, света и химических солей.

Виктор, ботаник, с благоговением, как священник, срезал последние ростки ножницами. Его руки дрожали.

— Вот, Лев Борисович, — его голос сорвался. — Первая партия. Скороспелый салат «Московский парниковый», но в наших условиях… он дал лист на восемнадцатый день. Это быстрее, чем в природе, при идеальной погоде.

Лев взял в руки хрупкий, волнистый лист. Он был прохладным, чуть влажным. Внутри что-то сжалось — не от голода, а от странного, почти мистического чувства победы над безжизненностью. Они заставили бетон рождать зелень.

— Какова урожайность с квадратного метра? — спросил он деловым тоном, гася в себе эту слабость.

— Пока скромная, триста граммов за цикл. Но мы уже отбираем самые сильные экземпляры для семян. Второй цикл будет лучше. И с новыми лампами… — Виктор указал на синеватый свет. — Фотосинтез идёт интенсивнее. Лист должен быть темнее, плотнее.