Платон едет в Китай - Бартш Шади - Страница 20

Некоторые ученые все же пишут о христианстве, в отличие Пань Юэ, но лишь для того, чтобы возложить вину за состояние современного запада на него вместо древних греков. Теперь уже не полис маячит за спиной современной демократии, не безразличие к предупреждениям Фукидида и не то, что Аристотель был плохим теоретиком (если он вообще существовал и мог считаться греком). Что унаследовали представители запада, так это дурной характер: точнее, убеждение в порочности человеческой природы, неизбежно приводящее к политической системе, которая вынуждена быть надзирающей и карающей, а не по-конфуциански доверительной и благожелательной. Это еще одна «важная идея» о западе. Как утверждает Ван Хуайюй, западные политические идеологи предполагали, что человеческая природа порочна из-за влияния взглядов Августина Блаженного на первородный грех, то есть грех Адама и Евы против Бога, наказанный изгнанием из Эдема (и, странно, но факт, неспособностью мужчины контролировать эрекцию)⁶⁷. По мысли Августина Блаженного, этот первородный грех оскверняет каждого: мы рождаемся обремененные злом. Отсюда, утверждает Ван, проистекает вера запада в необходимость ограничительного правления и строгого надзора на протяжении всей европейской истории.

На китайцев, напротив (по мнению Ван Хуайюя), повлияло мнение Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.) о том, что люди рождаются хорошими, а не плохими. (Конечно, он не стал приводить противоположное мнение философа Сюнь-цзы, хотя, справедливости ради, Мэн-цзы, видимо, имел более широкое влияние). Ван пишет:

Увы, ни одно китайское правительство никогда не следовало заветам Мэн-цзы, а первый император династии Мин даже хотел запретить его[13]. Тем не менее китайский народ (изначально добродетельный) мог также довериться милости своего великодушного правителя (хотя это доверие, как признает Ван, часто его подводило), что в целом было очень благотворной ситуацией. Между тем подозрительность запада к потенциально развращенным лидерам привела их на ложный путь развития демократии. Да, в основе западной политики лежит не теория общественного договора и тому подобное, а вера в то, что человек по сути своей порочен:

Для пущей убедительности Ван упоминает Мартина Лютера, Кальвина, Фейербаха и Св. Павла как скептиков идеи человеческой добродетельности⁷⁰. Его необычные рассуждения служат прекрасным примером того, как в подобных дискуссиях (а) китайцы склонны искать источник культуры во влиянии прошлого; (б) различные аргументы по поводу разных источников приводят к схожему утверждению о превосходстве Китая; и (в) публикуемое даже в научных журналах может звучать очень странно для западных исследователей античности⁷¹.

В этом и некоторых других случаях мы должны признать, что некитайские читатели сталкиваются с дилеммой⁷². Неужели Ван всерьез считает, что христианство заставило запад с подозрением относиться к человеческой природе и привело к демократии? В итоге его аргументы, кажется, оборачиваются против самих себя, порождая своего рода политический уроборос, в котором критикуемые им качества запада оказываются одновременно китайскими:

Это звучит как осторожный способ сказать, что некоторые современные китайские чиновники в глубине души коррумпированы. Не слишком ли упрощенно мы трактуем эти китайские критические статьи о западе? Не являются ли некоторые из них на самом деле примерами эзотерических текстов для тех немногих, кто знает их глубинный смысл? Это интересный вопрос, на который нет очевидного ответа.

Эта глава, как и вся книга, посвящена только интеллектуалам и общественным деятелям материкового Китая. Причина этого очевидна: мнения многих ученых Тайваня и Гонконга (пока отношения последнего с китайским правительством не изменились) не публикуются в контексте китайского антидемократического курса и подавления открытой критики правительства. Когда ученые за пределами материковой части Китая пишут о западной античности, они склонны ассимилировать конфуцианскую мысль с демократией, а не с коммунизмом, предполагая, что именно демократия, а не современная китайская политика, лучше соответствует древним конфуцианским ценностям⁷⁴.

Но что насчет китайских политических изгнанников? Пожалуй неудивительно, что многое в их словах по-прежнему является отражением интерпретаций и акцентов движения «Четвертое мая». Например, к этой категории можно причислить отношение к Платону и Аристотелю Ху Пина (胡平) – известного китайского активиста и правозащитника, который присоединился к движению «Стена демократии» в 1979 году. Еще находясь в Китае, Ху Пин написал знаменитое (и тайно распространявшееся) эссе «О свободе слова», которое в итоге появилось в журнале Fertile Soil. Десятилетие спустя, в 1987 году, Ху Пин покинул Китай и получил степень доктора философии в Гарвардском университете, а через год после этого (и всего за год до событий на площади Тяньаньмэнь) переехал в Нью-Йорк, чтобы работать в организации, поддерживающей продемократическое движение в Китае, Альянсе демократической солидарности Китая, председателем которого он был избран. Неудивительно, что китайское правительство поспешило аннулировать его паспорт, и Ху Пин до сих пор находится в Нью-Йорке. В настоящее время он является почетным главным редактором продемократического журнала Beijing Spring, исполнительным директором организации «Права человека в Китае» (China Human Rights) и почетным директором Независимого китайского ПЕН-клуба.

Комментарии Ху к трудам Аристотеля стоит сравнить с теми тенденциями, которые мы рассмотрели. Как и Лян Цичао, Ху Пин превозносит Аристотеля как первого, кто более полно и систематически обсуждал понятие гражданства как