Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 27

На следующий день наш добрый домохозяин и славный адъютант губернатора Халиль-эффенди стали хлопотать о всем необходимом для погребения. Гроб сделали из двух наших дорожных ящиков красного цвета и в полдень положили в него труп. Доктор приказал его обмыть и одеть в белую одежду. Ширим-бей прислал не только столяров для изготовления гроба, но и двух своих адъютантов, чтоб приготовить все необходимое для парадного погребения. Позже явилась команда солдат, чтоб почетным эскортом следовать за похоронным шествием.

После обеда мы покрыли заколоченный гроб австрийским флагом, под защитой которого мы так счастливо двигались до сих пор. Сверху положили две пальмовые ветви, под ними мы часто сидели вдвоем. Потом мы покинули город и направились к коптскому кладбищу. Впереди нас шли солдаты, сопровождаемые адъютантами дивана. За гробом шли мы: Али-ара, наш гостеприимный друг Морпурго, купец Ханна-Субуаэ, домашняя прислуга и несколько коптских христиан. Мы направились на восток пустыни и через четверть часа пришли на кладбище. Много труда стоило сделать могилу, так как ее вытесывали в скале. Это также было распоряжение губернатора; он даже приказал принести на кладбище несколько сот маленьких обожженных кирпичей, приготовленных для постройки мечети. Это для того, чтоб сделать свод над могилой христианина! Последнюю работу скоро окончили. Коптское духовенство благословило и молилось над мертвецом. Мы вторили ему словами и мыслями. Турки тоже молились с нами.

Мне было приятно видеть, как люди пяти различных религий соединились, чтоб отдать последнюю почесть мертвому и чтоб на пяти различных языках молиться на его могиле. Ты, читатель, считающий мусульманина-турка фанатиком, лучше бы сделал, если бы узнал его покороче, прежде чем стал судить о нем? Спроси себя: стал ли бы ты молиться на гробе грека, копта, мусульманина или еврея так, как молились они?

Мы опустили гроб в яму и, по обычаю нашей родины, бросили по горсти земли на останки благородного оплакиваемого человека.

Втроем мы выехали в пустыню, а воротились вдвоем. Тут, конечно, каждый тихо задал вопрос судьбе: «Кто теперь первый последует по тому же пути?» Ты, несчастный Рихард Фирталер, ты, ревностный ученый, как скоро ответил ты на этот вопрос! Также левантинец Ханна-Субуаэ! Он тоже лежит в песке пустыни. А сколько опочило навек за эти пять лет знакомых и приятелей, ехавших со мной в Судан или с которыми я там встречался!

В пустыне, на восток от Донгоды, на расстоянии тысячи шагов от этого города, лежит прах моего бедного брата Оскара, покрытый обыкновенным могильным холмом. Он был честный, правдивый, сведущий, умеренный, ревностный, неутомимый, без всяких притязаний и во всех отношениях порядочный человек. Смерть его слишком уж рано похитила. Мы похоронили его на 28-м году жизни. Для меня в лице его умер лучший друг, вернейший помощник и самоотверженнейший товарищ. Его смерть была самым сильным ударом судьбы, который я когда-либо испытывал.

Вечером 10 мая меня посетил губернатор Ширим-бей, чтобы выразить мне свое сожаление. Он расточал мне свои утешения на восточный манер: «Подними свою голову, Халиль-эффенди, и не ропщи на ниспосланное милосердным и пресвятым Господом. Ты ведь знаешь, рано или поздно смерть возьмет всех нас — когда Аллаху угодно будет открыть пред нами райские двери. Пусть же тоска не овладевает твоим сердцем; все мы здесь на чужбине, а не в отечестве. Мы должны терпеливо ждать, пока Аллах не возьмет нас назад. Думай о своих милых, оставленных в отечестве; это будет лучше, тогда ты не упадешь в прах под гнетом страдания, тоски и горя!»

Это слова строго верующего мусульманина. Он говорил их в утешение христианину, почти совершенно ему чуждому. Ища утешения, я взялся за свой «Мирской требник». О Леопольд Шефер^[64], ты, вероятно, не подозревал, что даже в далекой Африке слова твои будут целительным бальзамом для глубоко несчастного сердца. И какое утешение заключается в этих прекрасных словах:

Все это происшествие представляется мне как тяжкий сон. Мне все кажется, что брат воротится с охоты и войдет в дверь. Его смерть слишком глубоко подействовала на меня, и я не могу более оставаться в Африке. Я вернусь в Германию, когда приедет барон. Но пока все еще требуют исполнения моих обязанностей, как ни тяжело мне все это. Но сетовать нельзя.

13 мая. Вместе с доктором Фирталером еще раз посетил я могилу нашего дорогого покойного. Это было к вечеру. Солнце освещало нас своими последними лучами. В пустыне были спокойствие и тишина. Не раздавалось ни единого звука, так что сердце могло вполне отдаться обуревающим его ощущениям. Над тем, который еще на днях ходил среди нас в полном цвете юности, возвышался теперь могильный холм!

Мы были очень печальны, и каждый из нас был погружен в свои собственные размышления. Безмолвно вернулись мы в город, намереваясь на другой день отправиться далее^[65].

14 мая мы покинули Донголу, сердечно благодаря всех, кто оказал нам такую дружескую помощь в столь тяжелое время. Когда мы отчаливали от города, из нашей груди вырывались тяжелые вздохи. Этот город отнимал у нас так много. Мы вовсе не ощущали тех приятных чувств, которые обыкновенно испытываешь, уезжая из незнакомых, хотя и привлекательных стран. Вскоре мы бросили якорь около верхнего конца острова, находящегося против Новой Донголы. Тут мы остановились для ночевки.

После этого мы плыли то при хорошем, то при дурном ветре и после девятидневного плавания прибыли в Амбуколь. Во время пути представлялись хорошие случаи для охоты, но я лишь в последнее время воспользовался ими и взял ружье в руки, только чтобы рассеяться; вскоре затем я, однако, нашел, что мне необходимы движение и труд.

23 мая была сильная буря. Ее сменил ужасный зной и затем вскоре гроза. Несмотря на то что гроза была еще далеко, сверкала молния и грохотал гром. Вдруг налетел страшный вихрь и с такой силой бросил нас на мель, что волны стали заливаться через борт. За 300 шагов расстояния вихрь этот доносил на нашу барку прибрежный песок. За вихрем последовал ливень, и его крупные капли, казалось, хотели уничтожить как человека, так и животных.

24 мая. Рано утром мы отправились к нашему старому знакомому, кашефу Юсуф-эффенди. От него мы узнали, что в пустыне еще найдем воду в настоящее время года и что через несколько дней получим верблюдов.

По приказанию кашефа нам очистили маленькую хижину вблизи его дома. Тут мы могли жить и хранить свое имущество. В награждение за приветливость кашефа я пригласил его к себе, чтобы вместе выпить стакан вина. Но он спокойно показал на свою бороду и хладнокровно произнес: «Времена переменились, я старею и не хочу более безумствами своей молодости позорить свою бороду».

В последнее время жара стала гораздо сильнее. Термометр показывает в тени в среднем +35° по Реомюру; но надо заметить, что дующий ежедневно знойный хамсин приносил гораздо более зноя, чем само солнце, даже во внутренности домов.