13 кофейных историй (СИ) - Ролдугина Софья Валерьевна - Страница 474

Финола уткнулась лицом мне в шею — и всхлипнула, сотрясаясь, как в лихорадке. А я обняла её — и замерла, потому что увидела там, на другом краю дыры в полу, высокого седого человека с лицом обыкновенным и жутким.

Сны — одно, а жизнь — совсем иное, говорил он, но всё же пришёл.

Валх.

Словно в полузабытьи, я крепче сжала объятья. Не потому что желала защитить Финолу, хотя отдавать её колдуну не собиралась; но сейчас эта больная, растерянная женщина была моей единственной опорой.

— Ты слишком часто называешь моё имя, девочка. Так торопишься, да, торопишься…

Его голос звучал сухо, надтреснуто; он царапал обнажённую кожу сотней колючих паучьих лапок — лицо, шею, узкие полоски на запястьях, между перчаткой и рукавом.

— Не припомню такого, — произнесла я тихо, чувствуя, как немеет горло.

От Финолы веяло лихорадочным жаром, в котором чудился медовый аромат цветов, еле различимый в смраде гниющего хлама. Валх слегка наклонил голову; глаза его, чудовищно светлые, похожие на бельма, разгорались синеватым сиянием, как далёкая молния на горизонте в ночи. А потом он усмехнулся.

«Прочь, — хотела сказать я. — Прочь, прочь».

Стены склада заколебались вдруг в невидимых потоках, как догорающая бумага в камине; куча мусора поблизости утробно всхрапнула и запузырилась тягучей жидкостью. Пол затрещал, и доски прогнулись.

Наверное, одной мне было бы страшно, просто невыносимо. Но тепло Финолы и её доверие — моего врага! — позволяли сердцу биться ровнее, а разуму оставаться чистым.

Сейчас не только моя жизнь была на кону.

— Прочь, — прошептала я уже вслух. — Прочь, прочь.

Валх откинул голову и расхохотался. Невидимые паучьи лапки заскребли кожу, и отчего-то веки сильнее всего.

— Здесь ты не можешь ничего. Не можешь и не знаешь. Совсем одна.

Шёпот слышался со всех сторон, многоголосый, неумолчный.

— Не знаешь и не веришь. Беспомощная. Одна. Брошенная. Где твоя мать, где твой отец? Никто не придёт. Совсем одна.

Доски расползались под нами, как тонкое тесто в руках неумелой поварихи.

— Прочь, — цедила я сквозь зубы. — Сгинь!

Оставаться спокойной было всё труднее. Ужас накатывал упругими, ощутимыми волнами, пробирался под кожу холодком. Склад раскачивался всё сильнее, из-под мусорных куч текли потоки зловонной жидкости — ещё чуть-чуть, и юбки промокнут. Каждое движение губ отнимало больше сил, чем если бы я взбиралась по винтовой лестнице на самый верх Королевской башни. Всё это напоминало худший из ночных кошмаров, когда пытаешься убежать, однако ноги не двигаются, и…

Меня точно ледяной водой окатило.

Кошмар. Конечно же, кошмар!

Финола заснула наконец, похоже. А я уже и прежде проваливалась в странное состояние между обмороком и сном. И Валх просто воспользовался этим. Он всё время был рядом, поджидал удобный момент, чтобы застать меня врасплох.

Что ж, почти удалось, надо признать.

— Брысь, — сказала я холодно, вкладывая в одно слово всё презрение, которое поколения Валтеров испытывали к крысам — и к трусам, бьющим из-за угла.

Колеблющиеся стены, чудовищный смрад и пол, что прогибается под ногами — ничего этого нет. И в схватке с Валхом преимущество на моей стороне, потому что мне нужно проснуться… и только.

— Ты ничего не можешь, — шептали одинаковые голоса с четырёх сторон. Свет то меркнул, то разгорался заревом пожара. — Не можешь и не знаешь. Беспомощная. Никто не придёт. Совсем одна.

Печально известный фамильный темперамент, как выяснилось, никуда не делся и во сне. Гнев вспыхнул, обжигая изнутри, словно что-то материальное:

— Одна? Это ты один, Валх. А за моей спиной многие поколения! — выкрикнула я. Стены чудовищно выгнулись да так и застыли, искорёженные. Зловонная жидкость потекла вспять, сперва медленно и неохотно, затем всё быстрее. Доски с треском выправились, и старые гнилые следы от сучков проклюнулись вдруг свежими дубовыми ростками. — И ты знаешь, а потому сторонишься моего дома. Так?

Шёпот стих. А потом Валх качнулся из стороны в сторону, и лицо его рассекла кошмарная широкая улыбка, словно разверстая рана.

— Глупышка. Твой дом в огне.

Фонарь, подвешенный под потолком, накренился, раскрылся — и горящее масло закапало на груду хлама. И в одно мгновение склад оказался вдруг объят жарким, трескучим пламенем. А Финола в моих объятиях выгнулась и закричала — на высокой монотонной ноте, и голос её был исполнен муки.

— Тише, тише! — крикнула я, пытаясь удержать страдалицу на месте. Огонь бесновался в шаге от нас, оставляя безупречный круг, очерченный дубовыми ростками. Волосы потрескивали от жара, глаза слезились. — Он ничего не может! Это просто сон!

Ревущее пламя понемногу подбиралось ближе. Я чувствовала себя так, словно пыталась остановить огромный вьюк с песком, сползающий по гладким наклонным плитам, но лишь сама сдвигалась вместе с ним. Медленно, но неотвратимо. А там, внизу, поджидало нечто ужасное.

И в один момент силы просто кончились.

Позволить себе расслабиться на миг вдруг стало важнее, чем бороться дальше. Финола билась, точно в припадке эпилепсии. Если только разжать руки и отпустить её — может, смогу вырваться и…

…нет. Не подобает леди нарушать обещание. Ни за что…

Пол снова затрещал, прогибаясь.

А потом сквозь смрад и гарь, сквозь ужас и отчаяние прорвался аромат — одновременно нежный и яркий.

Вербена.

Пламя раздалось в стороны, как лепестки увядающего пиона, и затем потекло ревущим потоком, но не к нам с Финолой, а к Валху, застывшему на том краю провала. Мертвец вскинул руки, заслоняясь. Из огня выступил другой колдун — зеленоглазый, в цветастых одеждах гипси, с флейтой, притороченной к поясу и с мешком в руке.

— Лайзо, — выдохнула я беспомощно, не зная, куда деваться. Чувство стыда мешалось с ошеломительной радостью.

А он прошёл мимо, не оглянувшись, и дальше — через провал в полу, ступая по воздуху, как по каменной мостовой; когда же до Валха оставалось лишь несколько шагов, остановился — и распустил горловину своего мешка.

Все звуки стихли.

Прошла секунда, другая, третья… И потом послышался вдруг престранный звук. Сперва он напоминал комариный писк, но быстро становился громче и ниже, пока не обратился рёвом, воем, плачем — всем одновременно и ни тем, ни другим, ни третьим. Мешок дёрнулся, как живой, и из него хлынуло что-то тёмное, с алыми, золотыми и зелёными проблесками, до жути похожими на звериные глаза. И вся эта воющая, ревущая, скулящая масса ринулась на Валха и затопила его.

Финола обмякла. Я едва успела подхватить её, такую тяжёлую, словно взаправду, а не во сне, и внезапно заметила ярко-алую нитку, что тянулась от основания шеи через провал, к тому месту, где корчился в клубах тьмы Валх.

«Связь?» — пронеслось в голове.

Не рассуждая более, я схватила эту нить — и оборвала её.

В тот же миг всё исчезло — смрадные кучи, искорёженные стены. Мы с Финолой оказались на белой-белой поляне под небом цвета первого снега.

— Ты сдержала обещание.

Голос был хриплым, точно сорванным от крика. Но в ясных глазах не осталось и намёка на безумие. И какими прекрасными они мне показались! Чистые, прозрачно-голубые с травяной зеленью, как спокойное озеро меж холмов. А вместо зрачков дрожали и бесконечно падали из ниоткуда в никуда две звезды. И если вглядеться в них, то можно было увидеть, как далеко-далеко, на поляне анютиных глазок, ждёт прекрасный светловолосый юноша в золотых одеждах и играет на флейте.

— Сдержала, — откликнулась я, чувствуя себя зачарованной девочкой. — Нить разорвана. Если ты уйдёшь достаточно далеко, думаю, он не станет тебя преследовать.

Финола рассмеялась так, как никогда не делала наяву — чарующе и беспечно, и волосы её рассыпались по обнажённым плечам.

— Я свободна. И больше не совершу такую глупость, чтобы попасть под власть мужчины. А ты… — Взгляд её сделался задумчивым. — У тебя я в долгу.

Тёплый ветер всколыхнул мягкую белую траву, взмыл к небу, раздувая лёгкую ткань наших платьев. А Финола склонилась вдруг и быстро поцеловала меня в лоб. Прикосновение губ обожгло, точно капля воска.